Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 53

Я — собирал команду. Медленно, по одному, не зная заранее, что это команда, — но собирал.

— Карл Иванович, — сказал я, — спасибо вам. И — одно обещание. Если в Бережанске когда-нибудь будет врач, получающий жалование не восемьсот рублей в год, а две тысячи, — это будете вы. И если в Бережанске будет — не когда-нибудь, а в ближайшие годы — нормальная больница с тремя палатами, двумя врачами и четырьмя фельдшерами, — это будет ваша больница. Обещаю.

Вебер снял пенсне. Протёр. Надел. И сказал, очень тихо, почти шёпотом:

— Вы — мечтатель, Павел Андреевич.

— Мечтатель.

— Но вы мечтаете… правильно. Такие мечтатели — редкость. Такие мечтатели — двигают мир. Не революционеры. Не цари. А вот такие — мечтатели с ресурсом и решимостью.

Он допил чай. Встал.

— Спасибо за вечер, Павел Андреевич. Мне пора. Больные ждут. — Он помолчал. — Я составлю заявку на журналы. К понедельнику — принесу.

— Буду ждать.

Он вышел. В коридоре — я слышал — Прохор подал ему плащ и трость. Шаги по ступеням. Звук дрожек (он ездил в городской бричке, которую держал для объездов). Тишина.

Я сидел в малой гостиной, у остывающего чая, и смотрел на портрет того незнакомого стрешневского предка на стене. Предок — плотный, бородатый, в синем кафтане, с выражением купеческого спокойствия — смотрел на меня тёмными глазами с холста. Я подумал: ты бы такого не одобрил. Сидеть с земским врачом-немчурой, и говорить о туберкулёзной бактерии, и обещать переделать больницу, — это не купеческое. Это — что-то другое.

Я не знал — что именно. Но я знал, что в эти три дня — между Красновым, Николаем и Вебером — у меня сформировалось что-то, чего у меня не было до сих пор: программа. Не для города, не для бюджета, не для паводка — а для будущего. Долгосрочная программа. На двадцать лет — те самые, о которых я говорил в апреле, слушая Манифест из окна.

Воскресная школа — через Краснова. Просвещение снизу.

Оборона Николая от Залесского — через честный разговор. Сохранение одного мальчика.

Медицинский прогресс в Бережанске — через Вебера и подписку на журналы. Science в уездном городе.

Плюс — то, что уже было: кирпичный завод, долг Цукерману, восстановление нижнего города, разобранное наследство Стрешнева.

Много. Страшно много. И всё — одновременно.

Но у меня был — впервые за шестьдесят три дня в этом теле — список, в котором каждый пункт вёл к конкретному человеку, а каждый человек вёл к конкретному действию, а каждое действие — к конкретному результату, за который я отвечал. Не как Стрешнев — а как Ракитин. Чиновник из двадцать первого века, который, видимо, навсегда застрял в девятнадцатом. И который теперь, кажется, начинал понимать, как в девятнадцатом веке выживать — не просто физически, а со смыслом.

Я погасил свечу. Пошёл наверх, к себе. За окном — майская ночь, тёплая, с запахом яблоневого цвета и речной воды.

Завтра — снова день. Снова — работа.

Глава 19

Первая жалоба легла мне на стол двадцать шестого мая, в понедельник утром.

Писарь принёс — в стопке текущих бумаг, без выделения, потому что писарь не знал, что выделять. «Прошение торговца мучной лавкой Пышкина Фёдора Матвеича о краже». Я взял, прочитал. Двадцать четвёртого мая, в субботу вечером, после закрытия торговли, с прилавка Пышкина-младшего (племянника того самого Пышкина-мукомола, который был гласным и голосовал за дамбу) — исчезло шесть мешков крупчатки общей стоимостью двенадцать рублей. Мешки были готовы к вывозу, лежали под рогожей, никого не оставили сторожить: в прошлые годы за десять лет торговли такого не случалось. Пропали — бесшумно. Ни следов, ни свидетелей.

Я отложил прошение в отдельную папку. Подумал: случай. Раз в десять лет бывает.

К среде — двадцать восьмого мая — таких случаев было четыре.

Второй: у купца Завьялова (кожевенника, тоже голосовавшего «за») — пропали три тюка кожи, ночью со двора его склада у оврага. Сторож спал в закутке — не услышал. Кожа — ценой рублей на двадцать пять.

Третий: у мелкого торговца скобяными товарами Никитина — из-под прилавка исчезла коробка с медными петлями и замками, рублей на восемь.

Четвёртый — самый дерзкий — в открытом базарном ряду у торговки Настасьи, той самой, которая приходила к моей постели во время болезни с осетриной и икрой, — украли тюк сушёной рыбы прямо из-под носа, пока она обслуживала покупательницу. На семь рублей. Настасья, обнаружив пропажу, трижды обошла базар с тем самым голосом, которым могла — я был уверен — разбудить утопленника, но никого не нашла.

Итого — за четыре дня — имущества на пятьдесят с лишним рублей. Не катастрофа по городским меркам. Но — четыре случая. За четыре дня. На базаре, где последние десять лет воровство было практически нулевым.

Я вызвал Сычёва.

— Фёдор Игнатьич, это что — эпидемия?

Сычёв пожевал яблоко. Снял пенсне. Надел. И сказал аккуратно:

— Такого я не помню-с, Павел Андреевич. Чтобы за неделю — четыре случая. У нас обыкновенно — одна кража на базаре за зиму, одна за лето. Мелочёвка. А тут — серьёзно-с. И, простите меня, — не случайно.

— А Кашин? Что-нибудь делает?

— Кашин расследует. Зубов ездит на базар, разговаривает с торговцами, записывает. Но-с… — Сычёв замялся. — Пристав Зубов, Павел Андреевич, не тот человек, который найдёт воров. Пристав Зубов — это тот человек, который знает, где воры, но находит ровно столько, сколько ему велят.

— Велят — кто?

— Кто платит-с.

Я помолчал. Потом — сказал:

— Фёдор Игнатьич, что говорит Зубов по поводу краж? Официально?

— Он говорит, что это проезжие. Залётные. Из Нижнего или из Самары. Спокойно, мол, пройдёт: поедут дальше, воровство прекратится. И — что с проезжими ничего не поделаешь, потому что по следам их не найдёшь, у них ни дома, ни родни в Бережанске нет.

— Проезжие, — повторил я.

— Проезжие-с.

Я помолчал ещё. Потом сказал:

— Фёдор Игнатьич, я не верю. Проезжие действуют грубо: украл, что попало, и исчез. А тут — посмотрите. Из всех товаров на базаре украли именно то, что легко сбыть: крупчатку, кожу, скобяные товары, сушёную рыбу. Не серебро, не украшения, не дорогую мануфактуру. А — ходовые товары, которые можно быстро перепродать или обменять. И — каждый раз — у разных купцов, но в одном городе, в одном районе, в одно время. Это не залётные. Это — кто-то, кто хорошо знает базар. Кто-то, кто знает, где у Пышкина мешки, где у Завьялова сторож, когда Настасья отвлекается на покупателей.

Сычёв смотрел на меня. Долго. Потом — очень тихо сказал:

— Вы правы-с, Павел Андреевич. Это — местные. Но «местные» в нижнем городе — это… другой разговор.

— Это разговор с Сапожниковым.

— С Сапожниковым-с.

— Фёдор Игнатьич, у него — лавка скобяных товаров, верно? На Кузнечной?

— Да-с. В конце Кузнечной, у самой реки. Лавка — честно говоря, скорее для виду, чем для дела. Там торгуют, но основной оборот Ефима Захаровича — не в лавке.

— Я зайду туда завтра. Утром.

Сычёв осторожно сказал:

— Павел Андреевич, позвольте заметить: Сапожников — человек… не простой. Мы с ним на одной стороне во время паводка были, верно, — но это было стихийное бедствие, и у него самого интерес был. А в обычных делах — это… договариваться с ним — это договариваться с тем, у кого руки в том, с чем городской голова не должен иметь дела.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич. Но выбор у меня небольшой. Или я договариваюсь с Сапожниковым, и кражи прекращаются. Или я не договариваюсь, и кражи продолжаются, и купцы начинают подавать прошения в губернию, и губерния присылает следователя, и весь нижний город Бережанска превращается в поле боя между полицией и мещанами. А этого я допустить не могу. Нижний город — это мой электорат. — Я поймал себя на слове и поправился: — Мои люди. Те, за кого я отвечаю.

Сычёв посмотрел на меня с тем тихим интересом, с которым он в последнее время смотрел на меня примерно раз в неделю. «Электорат» — слово, которое он у меня уже слышал (Вебер сказал его в больнице, Сычёв, видимо, потом услышал от Вебера), — явно вошло в его внутренний словарь.