Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 37

Гордеев — я представил себе — стоял в своём затопленном подвале и думал. Думал не быстро, не суетно — а медленно, тяжело, как медведь, обдумывающий нанесённую ему рану. И в его мыслях — я знал — фраза «городской голова мог это предотвратить и не предотвратил» сейчас не звучала, потому что она была неправдой. Звучала другая: «городской голова сделал то, что я ему не позволял делать, и я оказался не прав». А «не прав» — это для Гордеева было хуже любого убытка.

Тихая ярость, как сказал бы Сычёв. И эта тихая ярость — это была вторая половина последствий, которые я подсчитывал. Первая — двенадцать семей без крова и один утонувший старик. Вторая — Гордеев, который теперь будет ждать момента отыграться. Не за «Якорь» — за «не прав».

Я организовал комиссию по ущербу. Сычёв, Потапов и я. Подсчитывали — дом за домом, семья за семьёй, имущество за имуществом. Ничего подобного в Бережанске никогда не делалось: при паводках просто оплакивали потерянное и продолжали жить дальше. А я хотел — точные цифры, поимённый список, понимание, кому сколько нужно. Потому что после катастрофы должна быть помощь, а помощь без учёта — это не помощь, а раздача милостыни.

Тринадцать с половиной тысяч рублей — таков был общий ущерб, посчитанный Сычёвым по моим методикам, к концу третьего дня. Из них семь — Гордеев. Остальные шесть с половиной — все остальные. Двести семей нижнего города. Двенадцать — без крова. Триста человек — без запасов на месяц вперёд.

В городской казне — две тысячи двести. Из них на восстановление — сколько я могу выделить? Ну, может быть, пятьсот. Шестьсот, если экономить на всём. Это — капля. Капля в ведре.

Нужны другие источники. Пожертвования. Сбор. Морозкин — он первым придёт. Возможно, Кашин — у него есть личные сбережения, я знал. Купец Завьялов — тот, чей кожевенный завод стоял на Рыбацкой, — благодарен, что завод уцелел. Пышкин — мукомол. И, может быть, — даже Гордеев. Не из доброты, а потому что не дать после такого — это уронить лицо в городе.

Я сидел в управе при свече и составлял список — кого попросить, сколько, под каким предлогом. Это была чиновничья работа — та самая, которой я занимался тринадцать лет в Нижнеярске, — и в этой работе я чувствовал себя как рыба в воде. Несмотря на всё.

Двадцать пятого апреля, в три часа дня, отец Серафим отслужил молебен на берегу Волги.

Молебен — благодарственный. Что беда миновала. Что вода — спала. Что город — устоял (в основном). Серафим вышел на берег — туда, где гнилая дамба теперь стояла окружённая четырьмя рядами мешков с песком и подпёртая брёвнами Афанасьева, — в полном облачении, с крестом и кадилом, с двумя дьяконами и хором из десяти певчих. На берегу собрался, наверное, весь город — и верхний, и нижний, и даже из уезда люди приехали посмотреть, что в Бережанске не унесло.

Я стоял в первом ряду. Слева — Кашин. Справа — Морозкин. Впереди, у самой воды, — Серафим.

Вода в Волге — успокоилась. Не тихая, нет, — она никогда не бывает тихой, даже в августе, — но без той свирепости, с какой шла два дня назад. Уровень — почти обычный для этого времени, аршин с небольшим. Льда — нет, ушёл. Только мусор по берегу, обломки, чьи-то ведра, доски — следы того, что было.

Серафим служил долго. Молебен — короткий, минут сорок, — но он растянул его, потому что в каждое слово он вкладывал не формальный обряд, а — содержание. «Господи, благодарим Тебя, что в милости Твоей оградил нас от воды многой… Господи, помилуй рабов Твоих, в трудах и в страхе подвизавшихся… Господи, упокой раба Твоего Тимофея, в ночь сию преставившегося…»

Тимофей Ильич. Серафим узнал имя. И помянул. Старик, которого никто из присутствующих, кроме сапожниковских мужиков, никогда не знал, — был помянут в общем молебне, перед всем городом, как часть общего дела. Это было правильно. Это было то, что я не умел и чему мне ещё предстояло учиться: умение сделать одно имя — общим.

Я стоял и слушал. Слушал Серафима, его густой баритон, его не торопящиеся слова, и думал: вот, наверное, главная роль церкви в этой эпохе и в этой стране. Не «опиум для народа», как любили говорить в моём советском школьном детстве, и не «духовное окормление», как любили говорить в моём постсоветском. А — общая память. Точка, в которой пять тысяч человек, никогда не знавших Тимофея Ильича, узнают его имя, повторяют в уме «Господи, упокой» — и через это узнавание становятся одним городом.

В Нижнеярске у нас не было такой точки. И от этого мы все были — не одним городом, а четырёхсот тысячами одиночек, которые случайно жили рядом.

Молебен закончился. Серафим благословил собравшихся. Хор пропел «многая лета». Народ начал расходиться — медленно, без обычного оживления, с тем настроением, которое бывает у людей, уцелевших после серьёзного.

И тогда Серафим — крупный, в облачении, с серебряным крестом на груди, — подошёл ко мне.

— Павел Андреевич, — сказал он, и его густой баритон в этой паузе после службы прозвучал не громко, а — тяжело, как звучат вещи, имеющие вес, — позвольте мне сказать вам несколько слов наедине.

— Конечно, батюшка.

Мы отошли — на десяток шагов в сторону, под сень молодой берёзы, на которой апрельские почки только начинали лопаться. Кашин и Морозкин остались на месте. Серафим встал напротив меня. И сказал — без обычной церковной интонации, без «брата нашего» и «дражайшего», а — как человек человеку:

— Вы хорошо потрудились, Павел Андреевич. Я видел вас. В воде, с мешками. Третьего дня — на гребне, когда был первый прорыв. И этой ночью — когда говорили с Сапожниковым.

— Вы… были там?

— Я приходил. Не в облачении — в простом. Чтобы не мешать. Я смотрел.

Я смотрел на него — на это крупное лицо, на густую чёрную бороду, на серебряный крест, — и не знал, что ответить. Серафим приходил смотреть. Серафим, который месяц назад при первом нашем молебне внимательно следил, как я не умею креститься. Серафим, который при втором разговоре сказал: «Прогресс без веры — это фонарь без масла». Серафим, которого я записывал в осторожные противники — не враги, но и не союзники. И этот Серафим — приходил смотреть, как я работаю на дамбе. И этой ночью смотрел, как я разговариваю с Сапожниковым.

— Это… не похоже на прежнего вас, Павел Андреевич.

Опять. «Прежний вы». Третий или четвёртый раз я слышу это от разных людей — Анна, Аграфена, Кашин, теперь — Серафим. Каждый — с разным выражением, но с одним смыслом: тот человек, которого мы знали, делал бы иначе.

— Люди были в опасности, батюшка, — сказал я. Просто. — Что ещё оставалось?

Серафим помолчал. Долго. Потом — посмотрел на меня прямо, и в его тёмных глазах под густыми бровями я увидел — впервые — что-то близкое к улыбке, но не улыбку. Скорее — признание.

— Многие выбирают не делать ничего, — сказал он. — В таких обстоятельствах. Это — самый частый выбор, Павел Андреевич. Я тридцать лет в священстве, и я вам скажу: люди в основном выбирают сидеть и ждать, что обойдётся. Вы — выбрали иначе. Это… по-христиански.

— Я не уверен, что я христианин, батюшка.

— Это, — сказал Серафим спокойно, — Бог рассудит. Но дела — дела ваши последних дней — это христианские дела. Я говорю как священник: вы услышали ближнего, который был в опасности, и вы пошли к нему. Это — больше, чем многие из тех, кто каждое воскресенье стоит у меня в храме. Это — больше, чем многие, кто умеет «Отче наш» наизусть.

Он замолчал. Потом — добавил, тише:

— Я не знаю, что произошло с вами в начале марта, Павел Андреевич. Я заметил перемены — давно. Но я не буду спрашивать. Это — не моё дело. Моё дело — видеть человека и судить по делам. По вашим делам — последних недель — вы изменились к лучшему. И я благодарю Бога за это. И благословляю вас — на дальнейшее.

Он поднял руку — две пальца сложены, — и перекрестил меня. Не торжественно, не публично, а — спокойно, тихо, по-отечески.

Я постоял. Потом — наклонил голову. Не как христианин — а как человек, принимающий благословение от старшего, который этого благословения заслужил.