Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 34

Потапов меня разбудил. Я открыл глаза. Серое предрассветное небо. Холодно — не апрельский холод даже, а какой-то костяной, проникающий через тулуп, через сюртук, через рубаху. Туман — низкий, плотный, — лежал над водой, и из этого тумана торчали верхние ряды мешков, как остатки крепостной стены после долгой осады.

— Уровень?

— Два аршина четыре вершка, — сказал Потапов.

Я сел. Молча. Два аршина четыре вершка — это четыре вершка выше дамбы. Это значит, что вода уже переливается. Где-то. Не везде сразу — но в самых низких местах, там, где гребень просел или мешки уложены неровно, — вода идёт через верх.

— Где течёт?

— В трёх местах-с. Центр, левый фланг и правый — у самой пристани. Центр — больше всего. Я людей туда поставил. Подкладывают мешки. Но… — он замолчал. Я знал, что он сейчас скажет. — Но брёвна снизу подаются. Гниль не держит. Я боюсь, что в центре — может прорвать.

— Когда?

— Час. Может, два. Не больше.

Я встал. Колени ныли. Спина — отдельно от тела. Лицо — обмётано ветром, губы потрескались, во рту — сухость и привкус ила. Тело Стрешнева сорокадвухлетнее, плотное, выносливое, — но и оно имело предел, и я этот предел уже перешагнул вчера. То, что двигалось сейчас, двигалось не на физических силах, а на чём-то другом. На адреналине. На решении. На том, что в моей прошлой жизни в Нижнеярске называли «второе дыхание у чиновника во время аварии», — состоянии, когда ты перестаёшь чувствовать тело, потому что тело перестаёт быть отдельным от задачи.

— Николай где?

— Сын-то ваш? У костра. Я ему велел — спать. Он не послушался, но к утру сам свалился.

— Хорошо. Не будите. Пусть спит.

Я пошёл по гребню — сапоги вязли в подмёрзшей за ночь грязи, — мимо людей, которые работали уже третьи сутки и которых я уже не различал по лицам, потому что лица были одинаковые: чёрные от копоти, обветренные, с белыми кругами вокруг глаз от усталости, как у обугленных кукол. Сапожниковские — узнавались по поддёвкам и тихой манере двигаться. Городовые Кашина — по форменным шинелям, расстёгнутым теперь, потому что в шинели работать невозможно. Артельные Потапа — по красным платкам на головах, которые они повязывали не для красоты, а чтобы пот не заливал глаза.

Я дошёл до центрального места. Здесь — да, я увидел сразу: вода подходила к самому верху, переливалась через мешки тонким, ровным слоем, как через край чашки. Внизу, с внутренней стороны дамбы, — текло. Не сильно, не струёй — просто мокро было всё, и слой грязи, и сапоги людей, работавших там.

Сапожников был там. В поддёвке, с тем же картузом, с лопатой в руках. Не таскал — командовал своими: куда подкладывать, где утрамбовывать. Голос — тихий, как вчера, как всегда. Мужики наклонялись, чтобы расслышать.

— Ефим Захарович, — сказал я, подойдя.

Он обернулся. Глаза молодые, в морщинистом лице.

— Голова. Видишь?

— Вижу. Час. Может, два.

— Согласен. — Он не удивился, что я согласен — он и сам так считал. — Я людям говорю — готовьте баб с детьми. На случай. Из ближних домов. Кузнечной слободки. Чтоб успели уйти, ежели прорвёт.

— Ваши люди — там?

— Уже. Мои бабы знают — собирают узлы, выносят к Морозкину в лавку. Морозкин — пустил. Под товар свой убрал.

Морозкин. Опять Морозкин — без слов, без жестов, без подписи. Просто открыл двери своей бакалейной лавки в верхнем городе для женщин и детей нижнего, чтобы они могли спрятать узлы с самым ценным.

Я кивнул Сапожникову. Он кивнул мне. Я пошёл дальше — на левый фланг.

Прорыв случился в полдень. Не в центре — Потапов ошибся в географии, но не в часе. Вода прорвала на левом фланге, у того места, где Афанасьевские брёвна были вбиты глубже всего, — но не выдержали как раз они: одно из подпорных брёвен, не выдержав давления, лопнуло пополам. Я слышал треск — короткий, сухой, как выстрел из ружья, — и тут же за ним — хлюпанье, и крик Потапа-старшего, который был ближе всех:

— Прорвало-о-о-о!!!

Я бежал. Спотыкался по гребню, скользил, вставал, бежал дальше. Сапожников бежал слева. Кашин — Иван Порфирьич, исправник, который пришёл утром на смену — справа, хромая, но быстро. Митрохин — городовой — впереди.

Когда я добежал, я увидел: бревно, лопнувшее, торчащее в сторону. Мешки — двух средних рядов — сползли. И через щель между ними — вода. Не тонким слоем, как переливалась поверх, а — толстой, плотной струёй, бьющей под давлением, как из шланга, только этот шланг был размером с человеческий рост.

Я закричал — не себе, а всем:

— Мешки! Все, кто здесь! К пролому! Несите мешки, без счёта, всё, что есть!

И — бросился сам. Спустился с гребня по внешнему откосу, ноги поехали, я сел на задницу, скатился последний метр — и шагнул в воду.

Вода была ледяная.

Не «холодная» — а именно ледяная, талая, апрельская, температуры на пару градусов выше нуля. По колено — мгновенный обжиг, который через секунду превращается в онемение. Я стоял в воде, и через меня шла та самая струя, бьющая из пролома, и каждая капля — била как мелкая льдинка. Дыхание — перехватило. Я сделал три коротких вдоха, пытаясь восстановить ритм, — и потянулся за мешком, который мне передавал сверху Митрохин.

Мешок — сырой, тяжёлый, два пуда, — я обхватил его обеими руками и шагнул к пролому. Шаг. Один шаг по воде, против течения, ноги уходят в ил под водой, мешок тянет вниз, — и я вколотил его в щель, прижал плечом, подержал.

— Ещё! — крикнул я наверх.

Митрохин передал ещё мешок. Я взял. Поставил рядом с первым. Третий — Сапожников был уже в воде рядом со мной, тоже по колено, тоже с мешком. Лицо его — печёное яблоко — стало почти белым от холода, но он работал так же спокойно, как командовал. Чётко. Без слов. Передал мешок дальше — Потапу, который встал рядом.

Мы стояли вчетвером в ледяной воде — я, Сапожников, Потап-старший и городовой Митрохин, — и забивали пролом. Сверху Потапов руководил, передавали мешки длинной цепочкой: подвозчик — гребневой — сбрасывающий — мы. Я перестал чувствовать ноги. Перестал чувствовать руки. Перестал чувствовать всё, кроме одной вещи: мешок, пролом, мешок, пролом. Это было как медитация — только медитация, в которой каждая ошибка стоила бы жизни двум тысячам человек.

Сколько это длилось — я не знаю. Мне кажется — час. Потапов потом сказал — два. Возможно. Время в таких ситуациях не имеет привычной меры.

Когда мы заколотили пролом — двадцатью семью мешками, по моему счёту, который вёлся механически, и потом подтверждённому Потаповым по тетрадке, — струя ослабла, потом замедлилась, потом — почти остановилась. Из-под нижнего ряда мешков ещё текло — но это была не струя, а сочение, которое можно было выдержать.

Я вылез на гребень. Сапожников — следом. Потап — третьим. Митрохин остался внизу, ещё подкладывал.

На гребне я сел. Не из бравады, а потому что ноги отказали окончательно. Сапожников сел рядом. Молчал. Кто-то — кажется, Скрябин — подал мне фляжку. Я взял. Открыл. Выпил. Это была водка — крепкая, обжигающая, — и я выпил её залпом, не чувствуя вкуса, потому что вкус был не нужен, нужно было только тепло.

— Спасибо, — сказал я Сапожникову. И Потапу. И Митрохину, который снизу смотрел вверх. — Спасибо.

Сапожников чуть наклонил голову. Не сказал ничего. Но в глазах — этих молодых глазах в морщинистом лице — было что-то, чего я не видел утром: уважение. Не к должности и не к власти, а к человеку, который полез в ледяную воду одновременно с ним.

Это стоило больше, чем все думские голосования.

Второй прорыв случился к вечеру.

Мы не успели. На центральном участке — там, где Потапов утром говорил: «может прорвать», — действительно прорвало. И на этот раз — серьёзно. Не одно бревно лопнуло, а — два соседних, и за ними просел земляной откос, и мешки посыпались внутрь, и через образовавшуюся брешь шириной в две сажени вода хлынула — уже не струёй, а — потоком.

Я был на месте через минуту. Потапов — раньше. Сапожников — одновременно со мной.