Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 27

Здесь есть я, Сычёв, Потапов и три тысячи рублей. На всё.

На следующий день — седьмого апреля — я поехал к дамбе. Не один.

Вебера я попросил накануне — запиской, через Ерофея: «Карл Иванович, не откажите в любезности проехать со мной к нижней дамбе завтра утром. Хочу показать вам кое-что, имеющее прямое отношение к вашей записке о санитарном состоянии города. П. Стрешнев». Вебер ответил коротко: «Буду в восемь. К. В.».

Потапов — десятник — ждал у дамбы. Я видел его впервые вблизи: мужик лет пятидесяти, коренастый, с широченными плечами и руками, в которых топор выглядел бы игрушкой. Лицо — обветренное, в морщинах, с короткой бородой, сквозь которую проглядывали шрамы — то ли от щепок, то ли от чего потяжелее. Одет просто — армяк, картуз, сапоги — но инструмент при нём был: мерная цепь, отвес, деревянная рейка с зарубками.

— Павел Андреич, — сказал Потапов, снимая картуз, — доброго утра. Вот она, дамба-с. Как в ведомости писал — так и есть.

Дамба. Я видел её из дрожек, видел пешком — издалека, общим планом. Но сейчас — стоя вплотную, на расстоянии вытянутой руки от брёвен — я увидел то, что не видно с расстояния.

Брёвна. Нижний ряд — чёрные, в плесени, покрытые какой-то склизкой зелёной коркой. Потапов подошёл, вытащил из-за пояса длинный нож — и воткнул в бревно. Нож вошёл на всю длину клинка — по рукоять, без усилия, как в масло.

— Вот, — сказал Потапов. — Труха. Насквозь-с.

Вебер стоял рядом — высокий, сутулый, в сером сюртуке, пахнущий карболкой, — и смотрел не на бревно, а на воду за дамбой. Волга — освободившаяся ото льда (ледоход прошёл два дня назад, рано, тихо — пока), — стояла серая, мутная, и уровень был высоким. Я видел отметку на столбе: вода поднялась почти на аршин от обычного для этого времени.

— Карл Иванович, — сказал я, — если эта дамба прорвётся — вода зальёт нижний город. Колодцы, которые и без того загрязнены, — затопит полностью. Выгребные ямы — размоет. Что будет с точки зрения санитарии?

Вебер посмотрел на меня. Потом — на дамбу. Потом — на нижний город за ней: крыши слободок, дымы печей, детей на берегу.

— Эпидемия, — сказал он коротко. — Тиф. Возможно — холера. Через неделю после затопления — первые случаи. Через две — массовые. Я лично не справлюсь. Двадцать коек на сотни больных — это не медицина, это…

Он не закончил. Не нужно было.

— Потапов, — сказал я, — если мы укрепим дамбу мешками с песком и подпорными брёвнами — сколько это стоит?

Потапов почесал затылок. Посчитал.

— Мешки — по три копейки штука, надо сотен шесть-семь, это рублей двадцать. Песок — бесплатный, с берега выше по течению, но доставка — подводы, рублей тридцать. Брёвна — подпорные, двадцать штук, по рубль-два за бревно, это рублей тридцать-сорок. Работа — артель в сорок мужиков, по полтиннику в день, на десять дней — двести рублей. Ну и по мелочи — гвозди, верёвки, инструмент — рублей пятьдесят.

Он посчитал на пальцах — и вышло:

— Рублей четыреста — если скромно-с. Если с запасом — шестьсот-восемьсот.

Четыреста — скромно. Восемьсот — с запасом. Справка Потапова говорила восемьсот. Я предпочитал считать по верхней планке — тринадцать лет в ЖКХ учат одному: подрядчик всегда занизит смету, а жизнь — всегда завысит.

— Значит, восемьсот, — сказал я.

— Восемьсот — это надёжно, — подтвердил Потапов. — Но, Павел Андреич, я ведь и в ведомости писал: это временная мера-с. Подпорка. Дамбу-то по уму — менять целиком надо. А это — три-четыре тысячи. И не за десять дней, а за лето.

— Одно за другим, — сказал я. — Сначала — переживём паводок. Потом — по уму.

Вебер кивнул. Потапов — тоже. Мы стояли втроём у гнилой дамбы — врач, строитель и чиновник из будущего, — и каждый из нас знал: если вода поднимется ещё на аршин, эти брёвна не выдержат. И за ними — две тысячи человек.

В управе я сел за расчёты.

Бюджет. Свободный остаток — три тысячи рублей. Из них — полторы тысячи обещаны Мельникову. На ремонт ратуши. Обещаны — Стрешневым, тем, настоящим, в рамках откатной схемы: полторы тысячи на бумаге, из них — двести двадцать пять откатом Стрешневу (пятнадцать процентов), остальное — Мельникову и Гордееву. Если я не выплачу — Мельников побежит к Гордееву, и Гордеев узнает, что схема сломана, и начнётся война.

Если я выплачу — на дамбу останется полторы тысячи. Дамба стоит восемьсот. Вроде хватает — но с полуторами тысяч на весь оставшийся год, на все непредвиденные расходы, на всё, что может случиться, — это нож к горлу.

А если не хватит — если паводок потребует большего, если дамба потребует дополнительных работ, если случится пожар, или эпидемия, или ещё что-нибудь, — денег не будет. Совсем.

Я сидел и считал — в уме, на бумажке, на пальцах, — и каждый вариант упирался в одно и то же: полторы тысячи Мельникову. Это были деньги, украденные у города Стрешневым и Гордеевым, — деньги, которые должны были пойти на ремонт ратуши, но пошли бы в карманы. И теперь я должен был решить: отдать их ворам — и сохранить хрупкий мир, — или забрать их для дамбы — и получить войну.

Выбор, если подумать, был очевидным. Но «очевидный» и «лёгкий» — это два разных слова.

Сычёв стоял в дверях. Он ждал — тихо, терпеливо, пожёвывая яблоко, — и по его лицу я видел: он знал, о чём я думаю. Он всегда знал.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — есть проблема.

— Знаю, Павел Андреевич-с, — сказал Сычёв. И после паузы — осторожно, как человек, который наступает на минное поле: — Из трёх тысяч свободных — полторы обещаны Петру Ильичу Мельникову. На ремонт ратуши. С вашего… с прежнего согласия-с.

«С прежнего согласия». Красиво сказано. «С прежнего» — то есть не с моего. Сычёв — дипломат: одной фразой отделил меня от Стрешнева, дал понять, что он понимает разницу, и при этом не произнёс ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться.

— Ремонт ратуши — подождёт, — сказал я.

Сычёв перестал жевать.

— А Мельников-с?

— Мельников подождёт.

— А Тарас Лукич-с?

Гордеев. Вот он, главный вопрос. Не Мельников — Мельников нервный трус, который сделает то, что ему скажут. Гордеев — тот, кто стоит за Мельниковым, тот, кому полторы тысячи на ремонт ратуши — не ремонт, а дань. И если дань не поступит — Гордеев воспримет это как объявление войны.

— Тарас Лукич, — сказал я медленно, — переживёт. У него три трактира, четыре склада и пристань. Полторы тысячи для него — мелочь. А для города — это дамба. Дамба — это нижний город. Нижний город — это две тысячи человек. Две тысячи человек — это не мелочь. Даже для Тараса Лукича.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, и голос его был тихим и серьёзным, каким я ещё не слышал, — дозвольте заметить-с. Вы правы. Дамба — важнее ратуши. Но Тарас Лукич… Тарас Лукич так не считает. И когда он узнает — а он узнает, Мельников побежит к нему сегодня же, — он будет… недоволен.

Недоволен. Сычёвский эвфемизм для «разъярён до потери рассудка».

— Я знаю, — сказал я. — Но дамба не ждёт. Паводок — через неделю. Может, через две. А Гордеев — потерпит.

Сычёв молчал. Потом — медленно, осторожно, как человек, который принимает решение, от которого зависит его карьера и, возможно, жизнь:

— Как прикажете, Павел Андреевич-с. Я подготовлю распоряжение о выделении средств-с.

— Восемьсот рублей. На укрепление дамбы нижнего города. Из свободного остатка городского бюджета. Распоряжение — на мою подпись. Сегодня.

— Сегодня, — повторил Сычёв. Кивнул. Ушёл.

Я остался один.

За окном — апрельский день, яркий, весенний, с запахом талой земли и первой травы. Волга — видная с холма, из окна управы, — лежала серая, широкая, полная талой воды, и от неё шёл пар, и в этом пару — если прищуриться — можно было увидеть будущее: ледоход, паводок, вода, подступающая к дамбе, и дамба — гнилая, старая, двадцатилетняя, — которая должна выдержать. Должна — потому что я так решил. Потому что восемьсот рублей — это всё, что я могу дать. Потому что больше — нет.