Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 24

Квартира — это громко сказано: комната в деревянном доме на Гимназической улице, снятая за четыре рубля в месяц у вдовы чиновника. Одна комната — кровать, стол, стул, книжная полка. Всё имущество человека, который в двадцать семь лет был арестован на четвёртом курсе университета и с тех пор живёт — если это можно назвать жизнью — на жалование приходского учителя: двадцать рублей в месяц.

Краснов открыл — в нательной рубахе, с разлохмаченной бородкой, в очках, которые сидели на носу криво. Он увидел Кашина, увидел городовых — и побледнел. Но не закричал, не побежал, не стал хвататься за что-то — стоял в дверях и молчал, и в этом молчании было достоинство, тихое, бессильное, но — достоинство.

— Пётр Фомич, — сказал Кашин, и голос у него был ровный, без злобы, без удовольствия — голос человека, который делает работу, — у меня предписание на обыск. Прошу не препятствовать.

Краснов отступил. Городовые вошли.

Обыск длился час. Комната была маленькая, вещей — мало: много искать не пришлось. Нашли: подшивку «Отечественных записок» за семьдесят восьмой и семьдесят девятый годы — легальный журнал, хотя и закрытый в прошлом году за «вредное направление». Пачку писем — от бывших товарищей по Саратовскому университету, содержание — личное: бытовые жалобы, просьбы о деньгах, описания жизни в провинции. Кашин пролистал и отложил — формально «переписка с подозрительными лицами», фактически — ничего. И — одну брошюру. Тонкую, отпечатанную на гектографе, с расплывшимися буквами: «О задачах рабочего движения».

Нелегальная.

Краснов увидел — и лицо у него изменилось. Не испуг — а горечь. Он знал, что эта брошюра там лежала. Не его — забыл знакомый, проездом, полгода назад. Краснов собирался сжечь, не сжёг, забыл, убрал под книги, — и вот теперь маленькая тетрадка с расплывшимися буквами решала его судьбу.

— Вот оно, — сказал Кашин. Без торжества. Констатация. — Под арест, Пётр Фомич. Собирайтесь.

Краснов собрался. Молча. Надел сюртук — тот единственный, залатанный на локтях. Взял очки запасные — из ящика стола. Положил в карман. Повернулся к Кашину:

— Иван Порфирьевич, позвольте взять книгу? «Арифметику» Магницкого. Мне задано на завтра с детьми…

Кашин посмотрел на него. Посмотрел на книгу — старую, растрёпанную, с чернильными пятнами на обложке. Учебник арифметики. Для приходской школы. Для детей, которым этот человек — ссыльный, подозрительный, «неблагонадёжный» — объяснял, как складывать и вычитать.

— Берите, — сказал Кашин.

Краснова увели.

Я узнал на следующий день — тридцать первого — от Сычёва. Он зашёл в кабинет с тем выражением деликатной тревоги, которое означало новость, и новость — не из приятных.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, понизив голос, хотя в управе, кроме нас и трёх писарей за стеной, никого не было, — вчера у Краснова обыск был-с. Исправник лично. Нашли нелегальную литературу. Арестован-с. Сидит при полицейской части.

Краснов. Учитель. Тот самый, чья визитная карточка лежала в моей стопке, и чьё имя ни разу не встречалось в дневнике Стрешнева, — потому что Стрешнев и Краснов существовали в разных вселенных: купец первой гильдии и ссыльный народник, городской голова и приходской учитель. Они не пересекались. Не должны были пересечься.

Но я — не Стрешнев. И я знал — из книг, из статей, из всей той исторической литературы, которую читал в Нижнеярске по ночам, — чем заканчиваются репрессии против интеллигенции. Каждый арестованный учитель — это десять озлобленных учеников. Каждый ссыльный — это мученик, вокруг которого собирается кружок. Каждая конфискованная брошюра — это десять новых, отпечатанных на гектографе в подвале. Репрессии не гасят огонь — они раздувают его. Это было верно в тысяча восемьсот восемьдесят первом году, и это было верно в две тысячи двадцать четвёртом. Одинаково. Точно так же.

Но была и другая причина — практическая, приземлённая, чиновничья. Краснов — единственный приличный учитель в приходской школе. Без него тридцать детей нижнего города останутся без арифметики и чистописания. Замену найти — месяцы. А может, и не найти: кто поедет в Бережанск учить за двадцать рублей в месяц?

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — что ему грозит?

Сычёв пожевал. Поправил пенсне.

— Если нелегальная литература — тут строго-с. Могут выслать дальше — в Сибирь. Могут посадить. Зависит от губернского начальства-с. И от исправника — какой рапорт напишет.

— А если я вмешаюсь?

Сычёв снял пенсне. Надел. Снял снова. Этот жест я уже знал — он означал крайнюю степень замешательства.

— Вы, Павел Андреевич? Вмешаетесь? В полицейское дело? За ссыльного?

— За учителя, Фёдор Игнатьич. За учителя.

Сычёв молчал. Потом — тихо, осторожно, как человек, который ступает по тонкому льду:

— Павел Андреевич-с, дозвольте заметить: вступаться за поднадзорного — рискованно. Исправник — человек служивый, у него приказ. Если вы встанете между ним и приказом — он запомнит. И губернатор — запомнит. И охранное отделение — запомнит. Вам это нужно-с?

Нет. Мне это не нужно. Мне нужно тихо сидеть, чинить дамбу, не ссориться ни с кем и выживать. Мне нужно — как говорил Геннадий Палыч в Нижнеярске — «не создавать проблем на ровном месте». Мне нужно быть Стрешневым: подписывать бумаги, пить чай, кланяться начальству.

Но Стрешнев сидел бы тихо. А Ракитин — знал, что тихо сидеть нельзя. Потому что если каждый городской голова в каждом уездном городе будет сидеть тихо, когда забирают учителей, — через тридцать шесть лет не останется ни городских голов, ни учителей, ни городов. Останется — революция.

— Нужно, — сказал я. — Подготовьте мне поручительство. На бланке управы. Я подпишу.

Первого апреля — дата, ирония которой я оценил в полной мере, — я пришёл к Кашину.

Полицейская часть — одноэтажное каменное здание на Соборной площади, через дорогу от управы. Внутри — коридор, запах табака и кислых щей, дежурный городовой за конторкой, портрет нового императора — криво повешенный, ещё без рамы. Кабинет исправника — маленький, аккуратный, по-военному: стол, шкаф с папками, карта уезда на стене, сабля на гвозде.

Кашин сидел за столом и писал рапорт — тот самый, от которого зависела судьба Краснова. Увидел меня — поднял голову. Усы дрогнули. Он не ожидал визита. Городской голова в полицейской части — это как городской голова в больнице: событие.

— Павел Андреевич, — сказал он. Не встал — он был выше чином в табели о рангах, коллежский асессор, восьмой класс, — но кивнул. — Чем обязан?

— Иван Порфирьич, — сказал я, садясь без приглашения, потому что ждать приглашения — значит признать субординацию, а мне нужен был разговор на равных, — я пришёл по делу Краснова.

Кашин положил перо. Медленно. Откинулся на спинку стула — и посмотрел на меня тем прямым, тяжёлым взглядом, которым бывшие кавалеристы смотрят на людей, пытающихся говорить им, как делать их работу.

— Краснов — дело полицейское, — сказал он. — Не городское.

— Краснов — учитель в приходской школе, — сказал я. — Учит тридцать детей. Городских детей. Это — городское.

Пауза. Кашин барабанил пальцами по столу — привычка, я заметил ещё за картами у Гордеева, — и красное лицо его не выражало ничего. Он ждал — чего именно я хочу.

— Иван Порфирьич, Краснов — ссыльный, да. Под надзором, да. Но он не бомбист. Он учитель. Два года живёт в Бережанске, ни в чём не замечен, каждый понедельник является к вам отмечаться. Брошюра — я знаю, что нашли нелегальную литературу, — но одна брошюра, забытая знакомым, — это не типография и не склад оружия. Это — случайность.

Кашин молчал. Пальцы — по столу: тук, тук, тук.

— У меня приказ, Павел Андреевич, — сказал он наконец. — Циркуляр из губернии. «Усилить наблюдение, произвести обыски, арестовать при обнаружении…» Я обнаружил. Я обязан составить рапорт и отправить в губернию. Если я не отправлю — спросят с меня.

— Рапорт — составьте, — сказал я. — Но в рапорте — «при обыске обнаружена одна брошюра, происхождение — неясно, поднадзорный даёт показания, что брошюра принадлежит третьему лицу, проездом, имя неизвестно». Это — правда?