Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 17

Срок: до конца лета.

Средства: ум, знание будущего и Фёдор Игнатьич Сычёв.

Первый шаг: дамба.

Спрятал. Погасил свечу. Лёг.

Одиннадцатый день в чужой жизни. До паводка — двадцать пять дней. До визита Цукермана — неизвестно. До столкновения с Гордеевым — неизбежно.

Занятный будет месяц.

Глава 7

— Павел Андреич, — Сычёв появился в дверях кабинета с тем особым выражением, которое означало «я обязан напомнить, хотя предпочёл бы не напоминать», — сегодня вечером у Тараса Лукича. Карты. Как обычно-с.

Я поднял голову от бумаг. Карты у Гордеева. Конечно. Традиция — Стрешнев ездил регулярно, это прописано в дневнике чуть ли не каждую неделю: «Был у Гордеева, карты, проиграл…» Я не ездил две недели — с момента переноса — и это уже, вероятно, вызвало вопросы. Ещё неделя — и вопросы превратятся в подозрения, а подозрения Гордеева — это не то, что мне нужно, учитывая тетрадку в потайном ящике.

— Во сколько? — спросил я.

— В семь, как обычно-с.

— Буду.

Сычёв кивнул и ушёл. А я сидел и думал: «Преферанс. Гордеев. Я не умею играть в преферанс». Это была проблема из категории «решить нельзя, можно только обойти», потому что научиться преферансу за шесть часов невозможно — это не покер, где я хотя бы знал правила, а сложная, многоходовая карточная игра со своим языком: мизер, распасы, вист, гора, — и Стрешнев, судя по регулярным проигрышам, играл средне, но играл, и от меня ожидали того же.

Значит — обходной манёвр. Классика кризис-менеджмента: если не можешь выполнить задачу — переформулируй её.

Дом Гордеева я видел снаружи — в первый день, из дрожек: трёхэтажный, с колоннами, самый большой в городе. Изнутри он оказался тем, чем обычно оказываются дома людей, которые разбогатели, но не утончились: дорого и безвкусно. Колонны у входа — чугунные, выкрашенные под мрамор, и краска уже шелушилась. Прихожая — просторная, с чучелом медведя (зачем?) и вешалкой из оленьих рогов (зачем?). Лакей в ливрее — настоящей ливрее, зелёной с золотыми галунами, как в столице, — принял мой сюртук и картуз с поклоном, который был глубже, чем поклон Прохора, и от этого — фальшивее.

Гостиная — огромная, метров шестьдесят, если не больше. Ковры — персидские или притворяющиеся персидскими. Хрусталь — люстра, подвески, бокалы на серванте. Портреты на стенах — сам Гордеев в молодости (мрачный, с бородой), Марфа Ильинична (робкая, с испуганными глазами), и ещё кто-то, похожий на Гордеева, но старше — видимо, отец.

За карточным столом — четверо. И при виде одного из них я понял, почему этот вечер — не просто карты.

Гордеев Тарас Лукич сидел во главе стола — и «сидел» — неправильное слово, он занимал пространство. Огромный — я знал из дневника, что он высок, но не ожидал настолько: метр восемьдесят пять, плечи как у буфета, руки — каждая с мою голову. Живот — не жирный, а мощный, как у борца. Чёрная борода с сединой — лопатой, густая, расчёсанная. Маленькие глаза — умные, подвижные, не упускающие ничего, — и эти глаза смотрели на меня, пока я входил, с тем оценивающим вниманием, с каким хозяин смотрит на работника, который вдруг начал приходить вовремя.

Одет дорого — суконный сюртук тёмно-синего цвета, жилет с золотой цепью (толстой, вызывающей, кричащей «я могу себе позволить»), и перстень — массивный, с рубином, на указательном пальце правой руки.

— А вот и голова! — Голос — бас, от которого стаканы на серванте тихонько звякнули. — Наконец-то. Две недели не видали. Решили, ты помер, Павлуша.

Хохот за столом. Остальные трое:

Исправник Кашин Иван Порфирьевич — крупный, усатый, с бритым подбородком по военной привычке и выправкой бывшего кавалериста. Красное лицо — природное, не пьяное, — и глаза, которые смотрели на мир с тем прямолинейным подозрением, с каким смотрят люди, привыкшие к тому, что их работа — подозревать. Хромал на левую ногу — ранение, давнее, кавказское, — и при ходьбе опирался на трость, но за столом этого не было видно. Сорок восемь лет. Полицейский. Опасный — но по-другому, чем Гордеев: Гордеев опасен расчётом, Кашин — честностью. Честный полицейский — это человек, который не продастся, но и не прикроет.

Аптекарь Лозинский — мелкий, сухой, с аккуратной бородкой и хитрыми глазами. Гласный думы. Из тех, кто сидит в углу, слушает и делает выводы — и никогда не высказывается первым.

Адвокат Бубнов — стряпчий, местный юрист, полный, потный, с залысинами и привычкой смеяться после каждой фразы Гордеева, вне зависимости от того, была ли фраза смешной. Подхалим классический, образцовый, из учебника — если бы существовал учебник подхалимства.

— Добрый вечер, господа, — сказал я. — Прошу прощения за отсутствие. Дела городские.

— Знаем, знаем, — прогудел Гордеев. — Садись. Сдаём.

Карты лежали на столе — колода, потёртая, засаленная. Преферанс. И вот тут мне нужно было сыграть свою единственную карту — причём не карточную.

— Тарас Лукич, — сказал я, садясь, — голова сегодня нехорошо. Всё ещё побаливает после хвори. Посижу, посмотрю, если не возражаете.

Гордеев посмотрел на меня. Маленькие глаза сузились.

— Нездоров? — переспросил он. — Или проиграться боишься?

Хохот. Бубнов захохотал первым — звонко, подобострастно. Лозинский улыбнулся — тонко. Кашин не засмеялся — только дёрнул усом.

— Боюсь, — сказал я. — Вы, Тарас Лукич, всегда в выигрыше. А мне городская казна дороже.

Гордеев хмыкнул. Махнул рукой: «Ну, сиди, сиди». Сдали без меня — Кашин, Лозинский, Бубнов. Гордеев кинул в прикуп и объявил шесть пик. Игра пошла.

Два часа за карточным столом — это два часа разведки. Потому что люди за картами — это люди без масок.

Гордеев играл уверенно — не блестяще, но крепко, как играет человек, привыкший побеждать не талантом, а давлением. Он не считал карты — он считал людей: кто нервничает, кто блефует, кто готов сдаться. Бубнов проигрывал ему намеренно — это было видно: адвокат подбрасывал козыри в нужный момент, как человек, который платит за место за столом. Лозинский играл осторожно, ровно, без амбиций — и оставался при своих, что требовало большего мастерства, чем выигрыш. Кашин играл грубо — рубил с плеча, ставил жёстко, проигрывал и не морщился. По его манере было видно: деньги для него — не главное. Главное — процесс.

Я сидел в кресле с бокалом мадеры — Марфа Ильинична, жена Гордеева, маленькая, тихая женщина с испуганными глазами, принесла на подносе, — и не пил. Мадеру я «бросил» — и весь город это знал, благодаря Аграфене Тихоновне. Но бокал держал — для вида, для ритуала.

Кашин заметил.

— Не пьёте, Павел Андреич? — спросил он, не отрываясь от карт.

— Бросил, — сказал я. — Совсем.

Кашин посмотрел на меня — быстро, оценивающе, по-полицейски. И ничего не сказал. Но зафиксировал: папочка в голове — «Стрешнев П. А.» — пополнилась пунктом.

А Гордеев — заметил тоже. Его маленькие умные глаза скользнули по нетронутому бокалу и вернулись к картам, и в этом скольжении была пометка, как закладка в книге. Он использует это позже. Обязательно.

Досье. Мысленное, в реальном времени:

Гордеев: мощный, доминирующий, привык к тому, что ему подчиняются. Речь неграмотная, но мысль — острая. Не дурак. Хуже — умный человек с привычкой к власти. Стрешнева считает собственностью. Любое отклонение — угроза.

Кашин: прямолинеен, честен в пределах системы. Не куплен Гордеевым. Уважает, но не боится. Потенциально — нейтрален.

Лозинский: себе на уме. Тихий, играет свою игру. Наблюдает.

Бубнов: списать. Подхалим.

Игра закончилась в десять. Кашин проиграл восемь рублей и ушёл, хромая и ругаясь вполголоса. Лозинский вышел при своих. Бубнов проиграл четырнадцать и рассыпался в благодарностях за прекрасный вечер.

Марфа Ильинична убрала карты, принесла новую бутылку мадеры и исчезла — бесшумно. Мы остались вдвоём: я и Гордеев. И по тому, как он сел — откинувшись, расстегнув верхнюю пуговицу жилета, налив себе полный бокал, — я понял: карты были прелюдией. Разговор — сейчас.