Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 1

Городской голова. Том 1

Глава 1

Совещание у мэра закончилось в девять вечера — на полтора часа позже, чем могло бы, если бы Геннадий Палыч не решил в двадцать седьмой раз за этот квартал обсудить «стратегическое видение развития городских территорий», — и я вышел на крыльцо администрации, и дождь ударил в лицо, и я подумал: вот оно, моё стратегическое видение — мокрый октябрь, пустая парковка, и где-то в Заречном районе прорвало трубу, которую я три месяца умолял Горводоканал поменять, а они всё составляли акты дефектации, один другого краше.

Нижнеярск в октябре — это не город. Это недоразумение с населением четыреста тысяч человек, которое притворяется, что у него есть ливневая канализация. Ливневой канализации нет. Есть желоба, проложенные при Хрущёве, и бог знает как они ещё не провалились в тартарары, хотя ответ, вероятно, в том, что тартарары — это и есть то место, куда они ведут.

Сел в машину. Кожаное сиденье, запах ёлочки-освежителя, который Марина когда-то повесила на зеркало и который я так и не снял — не потому что скучаю, а потому что руки не дошли, а потом стало всё равно. Марина ушла пять лет назад. Забрала кота, оставила ёлочку. Справедливый размен.

Завёл двигатель. Дворники заскребли по стеклу — левый уже полгода оставляет полосу, и каждый раз, когда я это вижу, я думаю: надо поменять, — и каждый раз забываю, потому что у меня в голове не дворники, а трубы, и подряды, и Геннадий Палыч с его стратегическим видением, которое состоит в том, чтобы ничего не делать, но делать это красиво и с презентацией на сорок слайдов.

Мне тридцать восемь лет. Я — первый заместитель мэра города Нижнеярска. У меня нет жены, нет детей, нет собаки, нет хобби — если не считать хобби чтение монографий по истории русского городского самоуправления, а это, согласитесь, хобби специфическое, из тех, о которых не рассказывают на первом свидании, если первые свидания у тебя вообще случаются, а они не случаются, потому что в девять вечера ты выходишь с совещания, а в семь утра заходишь обратно, и между этими двумя точками — только дорога, душ и четыре часа сна.

Выехал на проспект Мира. Фонари расплываются в дожде. Город пустой — четверг, десятый час, люди дома, люди ужинают, люди смотрят телевизор, люди живут. А я еду по мокрому проспекту и думаю о трубе в Заречном, потому что если её не починить до ночи, к утру затопит три подъезда, и на мой стол ляжет двенадцать жалоб и один запрос от депутата, которому ровно наплевать на трубу, но не наплевать на то, чтобы сделать мне неприятно перед выборами.

Телефон. Вибрирует в держателе, экран светится.

— Дмитрич, — голос Стёпы Лебедева, моего зама по ЖКХ, и по голосу сразу понятно, что трубу не починили. — Там такое дело. Горводоканал говорит — аварийная бригада занята на Советской. А на Заречном — ждать до утра.

— Стёпа, — я говорю ровно, потому что кричать на Стёпу бесполезно, он от крика сжимается и начинает заикаться, а мне нужно, чтобы он действовал. — Звони Михалычу в аварийную. Прямо ему, на мобильный. Скажи, я прошу. Скажи — не просьба, а указание. Если бригада не будет на Заречном к двадцати трём ноль-ноль, завтра утром я лично приеду в Горводоканал и устрою им проверку, которую они запомнят до пенсии.

— Понял, Дмитрич. Звоню.

Я положил трубку — то есть нажал на экран, потому что трубок давно нет, а привычка говорить «положил трубку» осталась, из того же языкового слоя, в котором мы говорим «перемотать» про видео и «повесить» про телефон, — и подумал, что за тринадцать лет на муниципальной службе я научился ровно трём вещам: первое — любая труба лопнет в самый неподходящий момент, второе — ни один подрядчик не сделает работу вовремя без личной угрозы, третье — стратегическое видение никогда не переживёт контакта с реальностью.

Красный свет.

Остановился. Перекрёсток Мира и Заводской — длинная фаза, секунд сорок, я знаю, потому что три года назад мы ставили новые светофоры и я лично утверждал фазировку, и вот теперь стою на этой фазировке каждый вечер и жду, и это, наверное, самая точная метафора моей жизни — стоять на перекрёстке, который сам спроектировал, и ждать зелёного.

На пассажирском сиденье — книга. «Город и городское самоуправление в пореформенной России». Толстая, с закладками, зачитанная до мягкости. Я купил её два года назад в букинистическом — по случаю, между томом Акунина и каким-то детективом, — и с тех пор перечитал трижды. Звучит как безумие: зам мэра, который в свободное время читает про городских голов девятнадцатого века. Но мне нравится. Мне нравится знать, что всё это уже было — и паводки, и трубы, и бюджеты, и подрядчики, и начальство, которое требует отчётов вместо результатов. Мне нравится знать, что какой-нибудь Пётр Иваныч в тысяча восемьсот восемьдесят каком-то году сидел в такой же управе и решал такие же задачи — только без компьютера, без телефона, без асфальта, — и справлялся. Или не справлялся. Но пытался.

Иногда я думаю: а каково это было — управлять городом тогда? Без Excel, без системы электронного документооборота, без камер и жалоб на «Госуслугах»? Одиннадцать человек в штате на двадцать пять тысяч населения. Перо и чернильница вместо ноутбука. И Гордеев — местный олигарх — через дорогу, который держит в кулаке половину города.

Романтика. Дурацкая, книжная, невозможная романтика.

Зелёный.

Я тронулся с перекрёстка, и в этот момент слева — фура. Огромная, белая, с логотипом какой-то транспортной компании, — летит на красный. Я увидел её, и всё внутри меня сказало: тормози, — но тело не успело, или успело, но поздно, или времени вообще не было — а был только свет фар, белый и безжалостный, и грохот, и звон стекла, и мой телефон, который вылетел из держателя и ударился о приборную панель, и руль, который я вцепился в него, как будто это могло что-то изменить, и потолок, который стал полом, или пол стал потолком, — и боль, короткая, яркая, как вспышка, — и тишина.

Я помню последнюю мысль — ясную, абсурдную, совершенно не ту, которая должна быть последней: «Трубу-то так и не починили».

И всё.

Темнота.

Часть I: Чужая шкураГлава 1: Пробуждение

1 марта 1881 г., утро

Боль.

Не та привычная боль, когда перебрал накануне и утром голова раскалывается тупым ватным гулом, — а другая, острая, злая, как будто кто-то вогнал мне в затылок раскалённый гвоздь и медленно проворачивает. Я попытался застонать и услышал чужой голос — хриплый, низкий, с каким-то горловым дребезжанием, которого у меня никогда не было. Попытался открыть глаза — веки тяжёлые, будто склеенные. Открыл.

Потолок.

Потолок белый, с лепниной — не советской, не евроремонтовской, а настоящей, полукруглой, с завитушками, с какими-то цветочными гирляндами по периметру, и одна из них отколота в углу, и на месте скола видна тёмная деревянная планка. Я уставился на эту лепнину, и первая мысль была совершенно идиотская: «Это не моя квартира». Потому что у меня потолки натяжные, белые, матовые, и никакой лепнины не было даже в лучшие годы.

Попытался сесть — и тело не послушалось. Не то чтобы не послушалось совсем — но оно было тяжёлое, грузное, каким мой организм никогда не был. Я весил семьдесят четыре килограмма при метре восемьдесят, бегал по утрам — когда было время, то есть примерно никогда, — и знал своё тело, как знаешь привычную мебель в тёмной комнате. А сейчас мебель кто-то переставил. Руки толще, живот — выпирает, плечи шире, и всё это какое-то не моё, чужое, неправильное, как костюм, надетый не на того человека.

Я поднял руки и посмотрел на них.

Руки были крупные. Широкие ладони, толстые пальцы, рыжеватые волоски на тыльной стороне, ногти — коротко стриженные, с жёлтым налётом. На левой ладони — шрам, старый, белёсый, — круглый, как от ожога. Перстень — серебряный, тяжёлый, на безымянном пальце правой руки, — и на перстне какая-то монограмма, которую я не мог разобрать.