Семь смертоносных шипов (ЛП) - Хэмилтон Эмбер - Страница 49

Последнее, что я вижу, прежде чем погрузиться во тьму, — это лицо моего брата, полное печали и горечи от предательства; это мой последний упрек. Но затем оно искажается: кожа ползет по черепу, словно жидкая плоть, бурлит и перестраивается, пока лицо, на которое я смотрю, не становится совершенно иным.

Мертвая королева.

И она смеется.

— Здравствуй, Анни.

ПЯТЫЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Принц и Девушка Теней думали, что спаслись от Королевы, но она стала еще ужаснее, чем кто-либо из них мог предположить. Ее магия больше не зависела от смертного тела из плоти, крови и костей, и, избавившись от этих ограничений, она могла вершить свою месть, не стесненная бренностью бытия, преследуя Девушку Теней в каждое мгновение ее бодрствования.

Шесть ненавистных дочерей Королевы были полны решимости убить девушку во имя своей матери. И тогда Принц совершил еще одно злое деяние — он инсценировал смерть девушки и принес своей сестре, новой Королеве, фальшивое сердце. А свою Девушку Теней он запер в башне, где она была бы в безопасности вечно, в одиночестве, во тьме, имея в качестве компании лишь его презренное «я».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я открываю глаза на следующее утро, вглядываясь в тусклый свет моей комнаты. Звезды, которыми усыпан балдахин моей кровати, кажутся размытыми, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать: я не в лесу, я жива, и мое сердце бьется.

Мое лицо влажное и холодное — я плачу. Когда я начала плакать?

Но затем мое горе прерывается слюнявым языком, слизывающим слезы.

— Ваффлс, — бормочу я, протягивая руку, чтобы потереться о его маленькую чешуйчатую голову. Я чешу его за ушком, и он отвечает скулежом, кладя свою крошечную голову мне на плечо. Я утыкаюсь лицом в его кожистую шкурку.

— Что произошло? — спрашиваю я вслух. Мой голос звучит хрипло от долгого молчания.

— Я задавался тем же вопросом.

Я вздрагиваю, поворачивая голову на голос Роуза. Он сидит в кресле у моей кровати, длинные ноги закинуты на одну из стоек балдахина, голова задумчиво покоится на кулаке.

— Роуз. — Я не могу игнорировать облегчение, разливающееся по мне при виде его, как и неоспоримую истину — я рада его видеть.

Я рада видеть Роуза Рокелара.

— На самом деле, — продолжает Роуз, — именно это я и собирался спросить у тебя.

Его серебристые глаза подернуты фиолетовой дымкой, а бледность кожи кажется призрачной, изможденной.

Я сажусь в кровати, обхватывая колени руками. Я не хочу рассказывать ему о том, что видела — видение? Сон? Кошмар? Нет, я знаю лучше. Это была одна из иллюзий Королевы Марии, а значит, мне действительно стоит ему все рассказать.

— Я не знаю, — говорю я честно. — Одну минуту мы были в гробнице, а потом… я видела вещи.

— Какие вещи?

Я делаю вдох. В груди неприятно давит, и я тереблю свой медальон, чтобы успокоиться.

— Я была в лесу. Я видела своего брата. — Теперь я уже не могу сдержать слезы, текущие из уголков глаз. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, но заставляю себя продолжать. — Я вижу его призрака неделями, везде, куда бы ни пошла. Я пыталась игнорировать его, но в этом сне — видении, или что это было — он был как никогда реален. Он напал на меня. Я думала, что умру. Но потом увидела руки, сжимающие его горло — твои руки. А потом его лицо превратилось в лицо твоей матери.

Роуз молчит некоторое время, лицо его бесстрастно — ни намека на сочувствие. Молча он опускает ноги на пол и садится на край моего матраса. Я не смотрю на него, но чувствую, как он наблюдает за мной. Святые, я бы отдала все, чтобы он отвел взгляд.

— Расскажи мне, что случилось с твоим братом.

Я не могу посмотреть на него. Вместо этого я смотрю на Святого Ваффлса, который сидит на моем стеганом одеяле и смотрит на меня с такой грустью, будто говорит: «Ты должна ему рассказать».

Я не могу. Даже Сериз и Коул этого не знают.

— Синклер? — говорит он. Я не поднимаю глаз. Вокруг моего сердца воздвигнута толстая крепость из адаманта. Я не опущу мост для Роуза.

— Виола. — Мои глаза встречаются с его. Исчезло то скучающее, суровое выражение. На его месте — нечто почти нежное, все еще окаймленное ядом и укусами зимы, но тем не менее мягкое. Однажды я читала историю о человеке, который убил свою лошадь и залез внутрь ее туши, чтобы согреться во время метели. Это кажется тем самым утешением, которое Роуз предлагает мне сейчас — ужасное, кровавое утешение.

Когда я открываю рот, это похоже на прыжок со скалы. Я знаю, что внизу острые камни, и я доверяю мальчику с отравленными руками и разбитым сердцем поймать меня.

— Я убила его, — шепчу я.

Я внимательно слежу за Роузом, но его лицо не меняется.

Ни страха.

Ни осуждения.

Вместо этого он кивает, будто это самое обычное признание в мире. Но это же тот самый мальчик, который только что убил собственную мать и не выказал ни капли сожаления.

— Как это случилось? — спрашивает он.

Это самая худшая часть, и я почти останавливаю себя, не желая рассказывать. Но в моей тщательной броне появилась брешь, и правда будто вырывается из меня сама собой.

— Мы были совсем маленькими. Он пытался украсть мой медальон. — Я поднимаю его, чтобы показать ему.

Он подходит ближе, вглядываясь.

— Можно? — спрашивает он.

Я киваю, и он берет его в руку, переворачивает, изучая. Короткая цепочка все еще на моей шее — он достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах специй и холода. Каково это было бы, если бы он сжал этот медальон в кулаке и притянул меня ближе? Я мысленно одергиваю себя. Сейчас не время для таких мыслей.

Он поднимает взгляд.

— Что внутри? — спрашивает он.

— Он не открывается. По крайней мере, мне никогда не удавалось его открыть. Он у меня столько, сколько я себя помню, — я забираю медальон у него. — В детстве я была очень ревнива к нему. Мой брат был совсем малышом, и однажды захотел поиграть с ним. Он не понимал, что к чему — для него это была просто красивая вещица, которую хотелось подержать. Но я не дала ему. Помню, как он кричал и бил меня. Я была зла, и… я хотела причинить ему боль. Я помню это чувство — что я хотела навредить своему маленькому брату. А потом… наступила тьма, — я смотрю на медальон. — Я очнулась, а мой брат был мертв.

Роуз сглатывает, кадык под татуировкой мотылька дергается.

— Твои тени… они могут убивать.

Я киваю.

— Мое второе имя — Аннет, и в детстве меня называли Анни. Я слышу, как его призрак зовет меня — «Кровавая Анни». А потом твоя мать назвала меня так в том видении, — я запинаюсь на полуслове. — Вот кто я такая. Кровавая Анни.

Вот и все. Причина, по которой он должен ненавидеть меня, бояться меня, жалеть о моем существовании.

— Я не хотела, — шепчу я, глядя на медальон сквозь пелену слез. — Клянусь Святыми. Я не хотела его убивать.

Роуз смеется, и я в ужасе поднимаю на него взгляд.

— Конечно, нет, — говорит он. В его кристально чистых глазах мелькает тихий свет. — Ты была ребенком.

Я смотрю на него, когда он протягивает руку. Холодная кожа перчатки касается моего лица, убирая прядь волос за ухо.

— Это была случайность, Синклер. У тебя была сила, которую ты не могла контролировать. Мне это знакомо.

Я не хочу ему верить. Объявить себя невиновной кажется предательством той маленькой, действительно невинной жизни, которую я отняла. Разве появление мстительного призрака моего брата — не доказательство моей вины?

Глаза Роуза темнеют.

— Вот почему они избавились от тебя? Потому что ты убила своего брата?

Я киваю, словно в забытьи, не в силах вымолвить ни слова.

— Ублюдки, — бормочет он. Его рука все еще на моем лице. Большим пальцем в перчатке он стирает слезу. — То, что случилось — не твоя вина. То, что ты из себя представляешь — не твоя вина.

Он замолкает, и через мгновение я понимаю, что тоже замолчала. Мои слезы высохли, и я смотрю на него, как в трансе.

— Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь, — шепчет он. Он произносит это так, словно эта тайна случайно просочилась сквозь трещины, словно он не собирался говорить это вслух. Но теперь эти слова повисли в воздухе между нами.