Семь смертоносных шипов (ЛП) - Хэмилтон Эмбер - Страница 46

— Ты не в трауре, — отмечает Роуз. Каждая из них одета в глубокий красный цвет, полы платьев стелются у ног, как шесть одинаковых луж крови. — Приятно знать, как мало для вас всех значит смерть члена семьи.

Костяшки пальцев Королевы Белладонны белеют, впиваясь в подлокотники трона. Роуз — мастер выводить людей из себя. Принц-неприятность.

Губы Белладонны сжимаются так, что превращаются в кровавый разрез на ее белом лице.

— Пропал стражник. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Нет. Боже, разве это не тревожно?

Сестры одновременно сужают глаза, и у меня по рукам бегут мурашки. В них есть что-то совершенно неестественное.

Белладонна постукивает длинным пальцем по трону.

— Ты не спросил, — говорит она, — как умерла наша мать.

На его лице ни тени эмоции.

— Как?

Белладонна обнажает зубы.

— Жестоко.

Жестоко. Что это значит? Что сделал Роуз?

Ты всегда знала, что он монстр. Точно такой же, как ты.

— Жестоко? — переспрашивает Роуз, прищурившись.

— Тело едва можно узнать, — говорит Белладонна.

— Это была она, — восклицает Вистерия. Она злобно косится на меня.

— Что? — говорю я. — Я никогда…

— Что Виола могла иметь против нашей матери? — спрашивает Роуз.

— Я ей не доверяю, — говорит Вистерия. — Какая-то девчонка из пещер, которую мы даже не видели до этой недели, а теперь вдруг мы устраиваем ей приемы и принимаем в свою семью?

— Мы помолвлены, — отвечает Роуз.

— И это еще не все, — говорит Олеандра. — Ты никогда не проявлял интереса к браку, а теперь вдруг ни на шаг от нее не отходишь.

Я ненавижу, что они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. У меня внутри все опускается — кажется, я понимаю, к чему это идет.

— Ты что-то с ним сделала, — обвиняет меня Нарцисса с той самой жестокой усмешкой, которая мне уже знакома. Почти кажется, что она даже восхищается мной.

— Нарцисса, — предупреждает Роуз.

— Она ведь может сама за себя ответить, не так ли? — спрашивает Нарцисса.

— Могу, — говорю я, вкладывая твердость в голос. Если я хочу остаться в живых, я должна выглядеть так, будто я здесь на своем месте.

— Тогда ответь на вопрос, мисс Синклер, — говорит Белладонна. — Ты мейга?

У меня кровь стынет в жилах.

— Конечно, нет, — врет Роуз.

— Я спрашивала не тебя, Роуз. Я спрашивала ее, — говорит Белладонна.

Дыхание перехватывает, кончики пальцев начинают чесаться от моих теней. Это неправильно, это несправедливо. Я только и делала, что скрывала свои тени от людских глаз, сдерживала их, послушно и болезненно.

Я тщательно взвешиваю следующие слова.

— Покойная Королева убила всех мейг после войны. Ни одной не осталось.

— Возможно, она пропустила одну, — шипит Азалия.

— А возможно, — говорит Белладонна, — ее смерть — это возмездие Виолы Синклер. — На ее лице возвращается эта клоунская улыбка.

Больше скрываться нет смысла. Пришло время сражаться.

— Странно, что Королева имела такие счеты с мейгами, будучи одной из них сама, — говорю я.

Их улыбки разом исчезают. В тронном зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь резким дыханием Роуза рядом со мной.

— Что ты сказала? — произносит Белладонна, но ее взгляд устремлен не на меня, а на брата. — Ты. Как ты смеешь…

— Виола — моя невеста.

— Она не семья.

— Она все равно что семья.

— Я не убивала Королеву, — перебиваю я. — И я не участвую ни в каких заговорах против Короны.

— Ты не ответила на вопрос, — говорит Белладонна. — Являешься ты мейгой или нет?

— Я…

— Прекрати, — говорит Роуз, и глаза Белладонны вспыхивают. На мгновение мне кажется, что она сейчас сойдет с трона и ударит его. Но к моему изумлению, она слушается. Роуз делает глубокий вдох. — Сестра, — обращается он к Белладонне. — Можно нам поговорить с тобой наедине?

Губы Белладонны долго сжимаются от гнева, пока мое сердце бешено колотится в груди, а затем они растягиваются в приторной улыбке.

— Конечно, — мурлычет она. — Я как раз собиралась навестить тело моей матери. Возможно, вы составите мне компанию.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Катакомбы словно змея извиваются под замком, кажется, на многие мили вглубь земли. Здесь сыро и холодно, и этот озноб пробирает меня до костей прямо сквозь шерстяной свитер из Ванденберге. Газовых ламп здесь тоже нет — наш путь освещает лишь одна свеча в руках Белладонны.

Я не знаю, почему Роуз хотел поговорить с ней наедине. Возможно, он просто пытался отсрочить мой приговор как мейги. Мне и в голову не приходило, что восхождение Белладонны на трон может ускорить мою казнь, а не отложить ее.

Мы проходим мимо туннеля, ведущего еще дальше вниз, лестница которого спиралью уходит в черноту. Из этой бездны доносится эхо крика — звук человека, которого пытают. Я отскакиваю назад, и Роуз в этот же миг хватает меня за руку.

— Темницы, — шепчет он, и мой желудок сжимается от тошноты.

Мы приближаемся к решетке в конце нашего туннеля. Человек сидит на табурете, завернутый в плащ, с поднятым капюшоном, скрывающим лицо, — прямо призрак. Когда Белладонна делает шаг вперед, он слегка склоняет голову.

— Проводи меня к покойной Королеве, — приказывает она. Хранитель гробницы молча встает, берет со стены факел и отпирает решетчатую дверь. Белладонна оборачивается к нам и улыбается. Я не могу избавиться от ощущения, что мы идем прямо в ловушку.

Воздух за воротами холодный и густой, а со стен сочится субстанция, слишком темная, чтобы быть просто водой. Здесь так сыро, что мы, должно быть, проходим под самым озером, окаймляющим стены замка. Я плотнее кутаюсь в свитер и подсознательно прижимаюсь ближе к Роузу. Мы пересекаем порог большой залы, и Белладонна останавливается.

— Это, — холодно говорит она, — место, куда Матушка сбрасывала тела мейг.

Мои губы приоткрываются от изумления.

— Я думала, их бросали в озеро.

Именно так Корона поступала со всеми предателями. С тех пор как появились Туманы, большинство трупов сжигают — это самый чистый способ попрощаться, когда у нас нет возможности содержать кладбища. Их не хранят здесь, в самом чреве замка.

Глаза Белладонны темнеют.

— Она находила им применение.

Для чего?

Когда мы входим в камеру, в воздухе повисает отчетливое присутствие смерти. Потолки высотой в несколько этажей, стены завалены телами. Некоторые из них старые, явно со времен первой чистки мейг восемнадцать лет назад. Другие — явно свежие.

Роуз рядом со мной ругается сквозь зубы, глубоко вдыхает и закрывает глаза. Святые — ведь это он, должно быть, убил большинство этих людей. Я хватаюсь за его локоть, сжимая его в попытке приободрить. Нам просто нужно пройти через этот зал. Но Белладонна движется мучительно медленно.

Вся комната пропитана странным, болезненным запахом — тела, оставленные гнить и разлагаться от бактерий во влажном воздухе. Тело на стене, ближайшей ко мне, превратилось в одни кости, но в его грудной клетке все еще торчит копье, сломанное на концах и оставленное внутри трупа.

Другое тело более новое — на его ребрах еще висят клочья голой плоти. Но форма его живота кажется странной.

Я прищуриваюсь, вглядываюсь…

И вскрикиваю, когда нос крысы высовывается из складок желудка. Я закрываю рот рукой, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Что-то холодное касается моего запястья.

Я вздрагиваю, думая о крысином хвосте, прежде чем осознаю, что это рука Роуза в перчатке. Он сжимает мое запястье и бросает на меня нечитаемый взгляд — то ли он пытается меня утешить, то ли предупреждает, чтобы я сохраняла самообладание. Может, и то, и другое.

Когда мы выходим из этой камеры, напряжение в моей груди едва ослабевает. Мы проходим через несколько залов, прежде чем Белладонна останавливается перед черными железными воротами. Над ними на стене мерцает в свете факела герб королевской семьи — тот самый, что на моем кольце. Королевская крипта.

Белладонна оглядывается, ее красное платье — как странный маяк в темноте.