Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 76

– Пётр, найди‑ка грузинского князя. Скажи, пусть собирается. У нас деловая встреча.

Глава 13

Мы С Михаилом вышли за ворота лесопилки. Из рта при каждом выдохе вырывались густые, сизые клубы пара, мгновенно оседая инеем на воротниках. Чертова маньчжурская осень. Ноябрь больше похож на февраль.

Пролётка ждала метрах в двадцати. Извозчик, тот самый крепкий русский мужик с обветренным лицом, возивший нас с Тимофеем вчера, дремал на облучке, глубоко укутавшись в добротный овчинный тулуп. Стоило ему заметить наше появление, он моментально встрепенулся, подобрал вожжи и выпрямил спину.

– Доброе утро, ваше сиятельство!

– Здравствуй, здравствуй, – я легко запрыгнул в пролётку.

Следом изящно поднялся Михаил. Грузинский князь, несмотря на все тяготы беженской жизни, умудрился сохранить безупречную осанку и лоск истинного аристократа. Сегодня он был наряжен в великолепно скроенную бекешу, пусть и слегка потертую на локтях. На голове – ондатровая шапка. Это снова постаралась княгиня Шаховская. Она, помимо прочих дел, теперь еще отвечала за гардероб моего ближнего окружения.

– Трогай в город, любезный. На Артиллерийскую, – скомандовал я.

– Слушаюсь! – извозчик кивнул, повозка тронулась с места.

Мы покатили по заснеженной, ухабистой дороге. Я молча смотрел на проплывающие мимо сугробы, на редкие кривые фанзы, из труб которых валил едкий угольный дым, на бесконечные белые пустыри. В голове непрерывно просчитывал варианты предстоящего разговора. Соломон – тертый калач, старый харбинский пройдоха. Думаю, хитрый антиквар оперативно навел справки. Принял решение. А значит, впереди маячит серьезный торг.

– Послушай, уважаемый, – нарушил я тишину, обращаясь к вознице – А как тебе удаётся так вовремя нас поджидать? Вчера в миг сыскался, сегодня вот тоже торчишь у ворот, будто по расписанию. Место‑то у нас глухое, рабочая окраина, чужие экипажи тут отродясь не ездят.

Мужик обернулся, блеснув глазами из‑под надвинутой шапки.

– А я, ваше сиятельство, недалече от ваших ворот уже два дня постоянно околачиваюсь. Вашего человека, усатого такого, громадного, приметил. Сказал ему, мол, ежели каждый день выезды планируете – готов служить верой и правдой. Мне тут, почитай, больше всех выгодно крутиться. Живу рядом, в паре кварталов.

Я задумчиво кивнул. Логика в его словах присутствовала.

Михаил чуть наклонил голову и тихо произнес:

– Весьма предприимчивый человек. Я приметил его еще в день нашего переезда. Стоял в стороне, внимательно наблюдал, как мы разгружаем телеги. Говорит, раньше тут извозчикам ловить нечего было, сплошная глухомань. А раз заехали новые люди, да еще с вооруженной охраной – значит, закипит жизнь, пойдет стабильный заработок. Правильно мыслит, коммерческой жилкой не обделен.

Я снова перевёл взгляд на возницу. Он правил гнедой лошадью спокойно, без суеты. Вид у мужика отнюдь не каторжный, не опустившийся, а какой‑то… основательный. Руки крепкие, держат вожжи уверенно, лицо хотя и обветренное, изрезанное глубокими морщинами, но с аккуратно стриженной русой бородой. Пролетка не скрипит, колеса смазаны, сбруя целая.

– Эй, уважаемый, – окликнул я его. – Как звать‑то тебя?

Извозчик вполоборота повернул голову.

– Еремей, ваше сиятельство. Еремей Кузьмич.

– Сам откуда родом, Еремей Кузьмич? Давно в Харбине корни пустил?

– Из Твери я, матушки. Третий год пошел, как в Маньчжурии обитаю, ваше сиятельство. Думал счастье тут найти.

– И все три года извозом промышляешь?

– Да куда там, ваше сиятельство… – он горько усмехнулся в бороду. – Сперва лавку держал на Пристани, бакалейную. Думал, разверну дело, купцом стану. А потом… – мужик безнадежно махнул рукой в толстой варежке. – Разорился в пух и прах. Дела не пошли. Пришлось лавку прикрыть. Раздал долги. На жалкие остатки пролётку с лошадью купил, рассчитывал – извозом прокормлюсь, копейку честную собью. А местные ломовые да лихачи… – он замолчал, подбирая слова. – Не дают работать, ироды. Гонят отовсюду. На той неделе и вовсе бока намяли у вокзала.

– Позволь полюбопытствовать, за что именно намяли?

– А за то, что чужак на их рыбном месте, ваше сиятельство, – ответил Еремей, глядя вперед на дорогу. – Своя община у них там. В Харбине везде круговая порука, кунаки да сватья. Все хлебные точки давно поделены. Без защиты нынче нигде покою нет. Чуть сунешься – сразу в зубы.

Я хмыкнул про себя. Знакомая песня. Ничего в этом мире не меняется. Что Харбин двадцатого года, что площадь трех вокзалов в Москве девяносто пятого. Приехал бомбить на чужую территорию без «крыши» – получи монтировкой по ребрам и проколотые шины.

– И что ж ты у нашей лесопилки околачиваешься? – поинтересовался я. – Надеялся, тут жирный кусок отломится?

– А я, ваше сиятельство, – Еремей обернулся, в глазах его мелькнула отчаянная, почти собачья надежда, – к вам присмотреться хотел. Город полнится слухами. Говорят, князь Арсеньев людей под свое крыло собирает, серьезное хозяйство поднимает. Вот и решил – может, пригожусь? Ежели позволите – вашим личным извозчиком стану! Никуда больше не уеду, только по вашим поручениям мотаться готов. Днем и ночью, в любую погоду. И плату попрошу самую скромную, только б лошадь овсом прокормить да самому с голоду не издохнуть!

– Человек, потерявший всё, но сохранивший лицо и достоинство, заслуживает шанса, – тихо произнес князь, – К тому же, собственный экипаж вам крайне необходим. А этот малый производит впечатление надежного работника. Лошадь ухоженная, значит, скотину бережет.

– Ну а семья? Жена, детишки? – уточнил я у Еремея.

– Да нет у меня никого на белом свете. Вдовый я. А дети… – он тяжело вздохнул. – Да не народились детки. Господь не дал. Не успели мы… Забрала холера супружницу еще в Твери.

Я не стал дальше лезть в душу с расспросами. Видно – мужику и без того тошно. Мозг быстро просчитал варианты. Свой, прикормленный транспорт всегда под рукой – огромный плюс. Пусть работает. Только нужно шепнуть Корфу и Осееву, чтобы «безопасники» пару недель негласно попасли этого Еремея. Вдруг подосланный казачок? Доверяй, но проверяй.

– Еремей, – негромко произнес я после долгой паузы. – Считай, должность ты получил. Принят на испытательный срок. Я тоже хочу к тебе внимательно присмотреться. Не подведешь – сработаемся.

– Благодарствую, ваше сиятельство! – извозчик прямо засиял. – Век не забуду вашей милости! Служить буду как собака верная!

Дальше катили в полном молчании. Город постепенно просыпался, стряхивая остатки ночного оцепенения. Кривые маньчжурские улочки сменялись широкими мощеными проспектами. Появились вывески на русском, английском и китайском языках.

Наконец свернули на знакомую Артиллерийскую улицу. Мы с Михаилом выбрались из пролетки, Еремею велели ждать.

Внутри ссудной лавки Соломона как всегда царил уютный полумрак. За конторкой никого не наблюдалось. Я уже открыл рот, чтобы громко позвать хозяина, но в этот момент из темной глубины лавки послышалось шарканье. Тяжелая бархатная портьера отодвинулась, перед нами появился сам хозяин.

– Князь! – старый еврей расплылся в широчайшей, радушной улыбке, потирая сухие руки. – Ждал, ждал, все глаза на дверь проглядел! Проходите! Проходите в тепло. Смотрю, с вами снова вежливый молодой человек пожаловал. Ой вей… Если бы моя Рахиль была грузинкой, непременно был бы рад такому зятю.

Соломон провёл нас в свой кабинет.

– Рахиль! – громко позвал Блаун, – Выйди в зал. Твой старый, больной отец будет вести важные разговоры с князем. – Соломон хитро улыбнулся, посмотрел на меня, – Беседа у нас, Павел Александрович, сами понимаете, не для чужих ушей. Стены в Харбине имеют дурную привычку слушать, а потом дорого продавать услышанное. Рахиль встретит посетителей и займет их, если что.

Он тяжело опустился в кресло, принялся разливать по изящным фарфоровым чашкам крепчайший, черный чай. Судя по всему, Соломон к нашему приезду готовился.