Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 230

Проверить её работу я не смогу. Ни завтра, ни через год. Переставит два знака местами, выкинет строчку, поменяет цифру займа – для меня это будут одинаково ровные красивые столбики. Отдам такую копию в дело, а потом выяснится, что я всю дорогу размахивал перед носом у маршала японским рецептом от кашля.

Но…я рискну, черт подери.

Врать Манью невыгодно. Испорченной копией она бьёт не по мне, а по себе: этой бумагой девчонка собирается выкупать собственную жизнь, и кривой текст ей нужен ещё меньше, чем мне. Тут наши интересы совпадают до последнего иероглифа. Доверие вещь ненадёжная. Расчёт куда крепче.

– Манью.

– Слушаю.

– Сделаешь копию. Обе половины, китайскую и японскую. Слово в слово, ничего не пропуская и ничего не поправляя. Штемпель тоже перерисуешь. Хоть там ошибка писаря – переписывай вместе с ошибкой.

Девчонка выпрямилась, удивленно подняла одну бровь.

– Прямо сейчас, князь?

– Прямо сейчас. Здесь, за этим столом, при мне. И не дай бог что‑то изменишь в тексте. Все равно узнаю.

Манью посмотрела на меня долгим взглядом. Типа, обиделась. Но промолчала.

– И сначала прочтёшь мне китайскую половину вслух, – добавил я,– Медленно, слово за словом, как написано. Хочу знать содержание точно.

В итоге провозились до самого рассвета.

Сперва она читала, я переспрашивал и уточнял. Потом взялась за перо, и в комнате часа на два повисла тишина, разбавленная только скрипом да потрескиванием поленьев в буржуйке.

Суть документа сводилась к следующему. Секретный меморандум. Стороны: маршал Чжан Цзолинь и консул Очиаи Кэнтаро. Японцы гарантируют тайные поставки оружия из Порт‑Артура и заём на содержание дивизии. Маршал обеспечивает наведение порядка в Северной Маньчжурии.

Самыми важными, как оказалось, были как раз эти два иероглифа. Наведение порядка.

Когда девчонка отложила перо и подула на последний лист, я пересчитал бумагу. Сошлось.

Новую копию свернул и убрал во внутренний карман. Ее спрячу в другое место. Старую положил к печатям в сейф. Затем велел Манью идти отдыхать, что она с огромным удовольствием и сделала. Девчонка явно устала.

– Князь, – позвала меня китаянка уже от двери.

– Что?

– А как же долгий разговор?

– Разговор… – Я усмехнулся, покачал головой, – Забыл напрочь. Ладно, слушай коротко. Сегодня ты сделала полезное дело. Молодец, зачет в карму. Но до этого ушла ты в город, никому ничего не сказав. Если бы Хондзё тебе навредил, я бы узнал об этом только к утру.

Девчонка молчала. Слушала.

– Тебе, Манью, кажется, что ты играешь свою партию. Это не так. Мы сидим в одной лодке, и дырку в днище каждый может проковырять с любой стороны. Всё, иди спать.

Манью взялась за ручку двери, но снова обернулась.

– Вы говорите, что лодка одна, но сами сидите в другой, соседней, – сказала она.

– Возможно и так, – Я посмотрел ей в глаза, – Но самое важное, что обе лодки мои. Спокойной ночи.

Китаянка еще пару секунд пялилась на меня, потом выскользнула из кабинета в коридор. Створка закрылась.

Спать я не лёг. Вернее попытался, конечно, но не смог уснуть. Сел к печке, подкинул поленьев и просидел до серого рассвета, глядя на огонь.

Утро началось как обычно с суеты. У нас так каждый день.

Первым явился человек от Соломона Марковича.

И вот это, признаться, меня слегка удивило. За всё время знакомства ростовщик ни разу никого ко мне не присылал. Приезжал сам. В мороз, по темноте, хоть в шесть утра – всегда лично, потому что дела такого рода старый лис не передоверял никому из принципа.

А тут в контору поднялся незнакомый мужик лет сорока. Гладко выбрит, тёплое пальто, кожаная папка под мышкой. Держался безукоризненно: поздоровался, дождался приглашения и только после этого сел на краешек стула.

– Аркадий Львович, к вашим услугам, ваше сиятельство. От Соломона Марковича. Велено сперва передать вам записку.

Записку я развернул сразу.

'Дорогой Павел Александрович. Не сочтите за неуважение, что не явился лично. Рахиль со вчерашнего вечера чувствует себя дурно. Лежит, к доктору идти отказывается, а на все мои вопросы отвечает, что просто устала. Устала, вы подумайте. Полгорода на санях в шесть утра – это она не устала. А как вернулись домой – сразу устала. Старый Соломон, разумеется, ничего не понимает и понимать не желает.

Посылаю к вам моего стряпчего. Человек у меня двенадцатый год, бумаги составляет так, что к ним не придерётся ни один поляк и ни один китаец. Всё, о чём мы условились по Ковальскому, там прописано слово в слово. Подпишете – и дело с концом.

Ваш С. М. Блаун'.

Я прочел записку, сложил листок, спрятал в стол.

Стряпчий. По нынешним временам говорят «поверенный», но Соломон Маркович человек старой закалки, ему, наверное, так привычнее.

А вот всё остальное мне не понравилось.

Рахиль слегла на следующий день после того, как её не пустили к Тимохе. Соломон это отлично видит и отлично понимает. Скоро Блауна вопрос личной жизни дочери начнет волновать всерьез. Пока он считает это блажью и дурью.

Ладно. С этим разберемся потом.

– Показывайте документы, Аркадий Львович, – попросил я поверенного.

Бумаги оказались составлены и правда чисто. Двадцать вёдер, одиннадцать даянов за ведро, половина серебром при доставке, половина векселем на четыре дня. Отгрузка завтра к полудню, подводы Ковальский присылает свои. Отдельным пунктом – ответственность за тару и порядок приёмки, до которого я бы сам не додумался.

Прочитал дважды, подписал оба экземпляра.

– Соломону Марковичу передайте, что бумаги в порядке, а за дочь пусть не тревожится. Это пройдёт.

Стряпчий убрал листы в папку, поднялся и коротко поклонился. Не спросил ничего лишнего. Двенадцать лет работы у Блауна человека всякому научат.

Отправил его на кухню, велел Арине накормить перед дорогой.

Следом в контору ворвался Бессонов. Профессор явился прямо от кубов, в фартуке, с чёрными от угольной пыли руками, и с порога начал ругаться.

– Ваше сиятельство, я вас предупреждал! Уголь садится! Фильтры берут хуже, я по мягкости чувствую. Завтра перегружать все три, а берёзового у Петра осталось на одну загрузку!

– Значит, жгите сегодня, – спокойно ответил я.

– Сегодня⁈ Его прокалить надо, отсеять пыль, фракцию выбрать…

– Семён Андреевич. – Поднял руки вверх, будто прошу пощады. – Умоляю, увольте меня от всех этих забот, ну честное слово. Я вам даю полный карт‑бланш в вопросе производства. В технических деталях. Берите людей, сколько нужно, и жгите сегодня. Хоть на три загрузки, хоть на двадцать. Ну я же не сам его жечь пойду. Скажите Селиванову, я велел решить проблему прямо сейчас.

Химик открыл рот, чтобы высказаться еще, но посмотрел на меня внимательнее и рот закрыл. Видимо, что‑то в моем лице дало понять Бессонову мысль, которую я подумал, но не сказал вслух – дайте мне, твою мать, хоть немного передыху!

Он развернулся и вышел, бормоча себе под нос что‑то про самодуров.

Потом явился Селиванов с деньгами для Чжао. Две с половиной тысячи даянов он разложил по двум холщовым мешочкам и завязал разными узлами – две тысячи за есаула, пятьсот за очкарика. Аккуратный человек Пётр Иванович. Попытался что‑то сказать про Бессонова и про уголь, но я так на него посмотрел, что Селиванов мгновенно все понял Попятился к двери, повторяя одно и то же:

– Цех должен работать, все понятно, ваше сиятельство. Никаких перебоев. Не извольте переживать.

А я как бы не переживал, я хотел, чтобы обязанности были распределены, и чтобы ко мне не бежали по каждому вопросу. Твою мать…Когда же выздоровеет Тимоха? Только сейчас я понял, как много вахмистр делал за моей спиной, в хорошем смысле слова. Часть проблем до меня просто не доходила, решалась на уровне казака. И не только по теме безопасности

К девяти выбрался в лазарет. И, пожалуй, впервые за последние дни очень сильно обрадовался.