Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 219

Осеев услышал мой голос, тут же высунулся из вагона. Инженер выглядел не лучше Гастона – весь в мазуте, рубаха мокрая насквозь, но глаза горят азартом. Для Алексея этот танк – не просто трофей, а любимая игрушка, к которой за несколько дней успел прирасти сердцем и душой

– Павел Александрович, доброго утречка. У нас всё по графику. Отогреваем равномерно, торопиться нельзя – рванёт где‑нибудь стык, потом полдня будем искать. Если сегодня коленвал провернётся – завтра к вечеру машина заведётся, вот вам крест,– Осеев размашисто перекрестился.

– Хорошо. Держите меня в курсе, – кивнул я. – Скоро уеду в город с Соломоном Марковичем, дело серьёзное. Гастон, продолжаете приводить машину в порядок. Алексей, за старшего ты. И вот ещё что. Барону скажи – пусть посты не расслабляются. Кордон отменили. Но терять бдительность нельзя. Мало ли, что придёт в голову тем сволочам, которые нам гадят из‑за угла.

– Ясно, – коротко бросил Алексей и снова нырнул в вагон.

Гастон приложил два пальца к виску. Не то честь отдал, не то отмахнулся – с этим французом иной раз хрен разберешься. Затянулся снова, выпустил дым и уставился куда‑то поверх крыш, погрузившись в свои размышления.

Убедившись, что с танком все продвигается в штатном режиме, я заскочил в цех, взял порцию продукта, готового к употреблению. Бессонов подсуетился, подготовил несколько бутылок для такого случая. Затем направился к конторе. Приличный костюм пришлось искать в шмоточном «общаке» Шаховской. Остановил свой выбор на тёмно‑серой тройке, накрахмаленной сорочке, галстуке с булавкой. Даже нашел себе достойную обувь – кожаные ботинки, похоже английского производства.

Оглядел себя в мутном зеркале. Молодой аристократ во всей красе.

На крыльце меня уже поджидал Соломон. Оглядел с ног до головы, удовлетворённо кивнул.

– Настоящий князь, Павел Александрович. А то вы, иной раз, уж простите, выглядите как поц с Привоза. Я, конечно, понимаю, настоящему дворянину нет нужды пускать пыль в глаза, но сами знаете, встречают по одежке. Сегодня вы отлично выглядите. Ковальский оценит.

– Рахиль Соломоновна останется пока здесь, на лесопилке? – уточнил на всякий случай. Надеюсь, еврею не придет в голову тащить девицу с нами на встречу. Она, конечно, весьма приятна особа, но ее присутствие будет не совсем уместным.

– Ой, князь, оставил девочку в компании Веры Николаевны. И кстати… Пирог был выше всяких похвал, не сомневайтесь. Пока нас с вами не будет, дамы обсудят все сплетни Харбина, и мою упрямицу заодно отвлекут от глупых переживаний.

Что‑то в тоне ростовщика говорило: успокаивает он как раз не меня, а себя самого. Поведение дочери по‑прежнему беспокоило Блауна, как и мое нежелание говорить на эту тему.

Возле пролётки топтался Ерёма, поправлял упряжь Маруси. Кобыла флегматично жевала овес из специального мешка и время от времени косилась на нас чёрным глазом. Разговаривать с ней сегодня возница не пытался – то ли устал, то ли решил, что при госте это неудобно. И слава богу, а то после ежедневных диалогов Еремея с лошадью я всерьез начал подозревать, что в какой‑то момент наш возничий крепко приложился головой.

– В «Викторию» на Китайской, – велел я, забираясь в экипаж.

Соломон со своим привычным кряхтением полез следом.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – бодро ответил Ерёма и прыгнул на свое место.

Пролётка выкатилась за ворота.

По дороге Соломон коротко ввёл меня в детали, которые не успел проговорить в кабинете.

– Три вещи для Ковальского очень важны, князь. Первая – чистота продукта. Он непременно будет изучать наш товар на внешний вид. Если заметит хотя бы намек на мутность, разговор закончится, не начавшись. Второе – вкус. У него за баром стоит французский коньяк тридцатилетней выдержки. Он сначала плеснёт вам своего коньяка, потом нашей водочки. И будет смотреть на вашу реакцию. Таким образом Ковальский проверяет честность продавца. Скажете ли вы, если что‑то не так. Главное будьте откровенны. Не пытайтесь нахваливать свой продукт и ругать его треклятый коньяк. Никакой напускной важности. Скажите ровно то, что почувствуете. Ковальский за версту чует лгунов. Ему нужен честный ответ.

– Понял.

– И третье. Цена. Он будет торговаться жёстко, и даже, пожалуй, жестоко. Не соглашайтесь на первое предложение. На второе тоже. Дождитесь третьего, оно будет наилучшим. У поляка есть уважение к тем, кто торгуется по правилам. И ещё одна маленькая деталь – когда предложит вексель на семь дней, требуйте на пять, а лучше на четыре. Ковальский всегда даёт срок с запасом.

– Учту.

Пролётка миновала Пристань, вырулила на Китайскую. Улица уже проснулась. По деревянным тротуарам сновали приказчики, у витрин Чуринского универмага толпились дамы в меховых манто. От булочной Филиппова тянуло свежим хлебом. Обычная харбинская суета, к которой я уже начал привыкать.

Ерёма остановил пролётку у неприметного двухэтажного дома с нужной нам вывеской. Ни грамма пафоса – только название «Виктория», выведенное тёмно‑зелёной краской, аккуратные шторы на окнах, латунная ручка на двери, начищенная до зеркального блеска. Я бы, если честно, прошел мимо, даже не обратив внимания.

Зато внутри меня ждала совсем другая картина. Полированное дерево, приглушённый свет ламп с зелёными абажурами, тихий гул голосов. За стойкой бара – ряды бутылок, каких я в Харбине пока не видел. Судя по этикеткам, у Ковальского здесь не просто ресторан, а самый настоящий рай для ценителей качественного, хорошего алкоголя.

Хозяин вышел встречать нас лично. Крепкий мужчина за пятьдесят, седая борода подстрижена по‑европейски, глаза светлые, цепкие. Костюм‑тройка сидит идеально. Рукопожатие у него было крепкое. Сразу чувствуется, человек в себе уверен.

– Соломон Маркович. Князь Арсеньев. Прошу.

Он провёл нас в отдельный кабинет за баром. Никакой роскоши – простой дубовый стол, три стула, графин с водой, три хрустальных бокала, тарелка с нарезанным копченым мясом и несколькими кусочками черного хлеба. Тут же – блюдце с тонкими дольками лимона. Ковальский нас явно ждал, готовился.

После короткого диалога и вопросов у кого какие дела, когда все условности были соблюдены, я поставил на стол штоф, который привез с собой.

Ковальский не торопился. Взял, повертел в пальцах, откупорил. Поднёс к носу. Плеснул на два пальца в бокал. Поднял к окну, посмотрел через жидкость на свет.

Бессонов не подвел. Мой продукт выглядел идеально.

Поляк немного отпил. Не проглотил сразу – подержал во рту. Только после этого позволил напитку проскользнуть дальше. Отломил кусочек хлеба, положил в рот, прожевал. Всё это молча.

Затем поднялся, вышел из кабинета. Вернулся с тёмной бутылкой без этикетки, налил из неё в свежий бокал и протянул мне. Сам уселся за стол.

– Попробуйте вы, князь. Скажите, в чем отличие моего коньяка от вашей водки?

Я с невозмутимым видом взял бокал. Понюхал. Отпил. Дал напитку раскрыться.

– Ваш – почетного возраста, что вполне логично для коньяка, – отвечал уверенно, со знанием дела, – Лет двадцать выдержки, может, больше. Лимузенский дуб, отдаёт орехом и корой. У нашего дуба нет – наша водочка чистая, работает как основа. Никакой сивухи, никаких посторонних оттенков. Вы можете делать из нее что угодно – наливки, настойки, ликёры. Хлебный дух ровный, вода родниковая, мягкая.

Ковальский смотрел на меня без какого‑либо выражения на лице. Молчал секунд десять. Затем коротко кивнул.

– Соломон Маркович не соврал. С вами можно говорить о деле. Первая партия – двадцать вёдер. Восемь даянов за ведро. Оплата векселем через семь дней после поставки.

Я еле заметно усмехнулся, выдержал короткую паузу, потом начал озвучивать свои условия.

– Двадцать вёдер согласен. Восемь даянов – нет. Двенадцать. Половина серебром при доставке, половина векселем. Три дня.

Ковальский откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Помолчал секунд двадцать. Потом медленно, будто решая сложную задачу, произнёс: