Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 168

Семеновцы действительно откровенно нервничали. Они постоянно озирались, переминались с ноги на ногу и держали оружие на изготовку. Ночная контрабандная сделка с самураями – то еще удовольствие. Доверия тут нет и быть не может, подвоха белогвардейцы ждали каждую секунду.

Спустя минут двадцать земля под нами мелко завибрировала. Послышался натужный гудок.

Сквозь узкую смотровую щель, оставленную между снежным бруствером и нависшим краем задубевшего брезента, мы наблюдали, как из пелены снегопада вынырнул черный локомотив. Паровоз выкатился из метели, тяжело пыхтя паром. За ним тянулся тендер, крытая теплушка охраны, два товарных вагона и еще одна теплушка. Состав с лязгом затормозил точно напротив водонапорной башни.

Двери первого вагона со скрипом откатились в сторону. Из нее тут же выпрыгнули несколько солдат в японской форме с винтовками наперевес. Навстречу Строгову вышел офицер. Процесс пошёл.

Глава 13

Есаул Строгов, увязая по колено в сугробах, двинулся к японскому офицеру. Правую руку белогвардеец демонстративно держал поверх деревянной кобуры тяжелого маузера. К сожалению, дистанция и метель не позволяли расслышать ни слова из диалога этой парочки. А они о чем‑то уже начали беседовать. Ветер завывал так, что глушил любые звуки, превращая переговоры в немое кино.

Зато металлический лязг со стороны первой теплушки был слышен прекрасно. Японский пулеметчик, обустроившийся прямо на вагоне, взял семеновцев на прицел. Партнеры, мать их так. Доверия ноль. Одно неверное движение, и начнется мясорубка.

Ждать дальше не имело смысла.

Я толкнул Тимоху в плечо, жестом приказал выдвигаться. Наша группа бесшумно перевалилась через снежный бруствер. Ползком, прижимаясь к стылой, обледенелой земле, мы покинули кювет и двинулись к составу. Остановились в слепой зоне, прикрытые крутой насыпью. Михаил тяжело дышал рядом, вжимая голову в плечи. Грузинского князя колотило от холода и адреналина, но он держался молодцом.

– Значит так, – я повернулся к Манджгаладзе, попутно вытаскивая «Маузер» из‑за пояса. – Вы, князь, сидите здесь и не высовываете носа, пока не закончится бойня. Ваша роль – переводчик. Появитесь, когда будет кому и что переводить. У вас при себе имеется оружие, поэтому, если все же особо шустрому японцу или белогвардейцу удастся ускользнуть и оказаться рядом, стреляйте без сомнений.

Дал указания грузинскому аристократу, посмотрел на Тимофея. Кивнул ему, поднял ствол «Маузера» вверх. Пришло время дирижировать этим оркестром.

Выстрел в воздух, несмотря на метель, разнесся эхом по всему разъезду. Звук получился хлестким, словно удар кнута.

Лесополоса мгновенно ожила. Оттуда, из‑за кривых маньчжурских дубов, с диким гортанным воем вывалила орда хунхузов. Человек двадцать, не меньше. Вооруженные обрезами винтовок и старыми револьверами, они ломанулись прямо к семеновцам. «Лесные бандиты» вязли в сугробах, проваливались по самые «помидоры», но щедро поливали рассредоточившихся рядом с составом белогвардейцев свинцом. Хэй Да спустил своих псов с привязи.

Сам Черный Секач пер впереди своего отряда. И я, честное слово, не хотел бы оказаться у него на пути. Этот китаец вел себя словно слетевший с катушек берсерк. Он на бегу скинул тяжелую волчью доху прямо в снег, остался в одной расхристанной на груди стёганой куртке. От его массивного бритого черепа валил белесый пар, будто температура тела резко подскочила до сорока.

Предводитель хунхузов двигался короткими, рваными скачками, до ужаса напоминая разъяренного медведя. Такой же здоровый и яростный. Главарь бандитов, видимо, по каким‑то идейным соображениям не использовал огнестрельное оружие. Он со свистом рассекал ледяной воздух тяжелым мечом‑дадао. Широкое лезвие с мерзким, влажным хрустом врубалось в плоть тех белогвардейцев, кто не успел убраться с его пути, дробило ключицы. Черный Секач упивался первобытной рукопашной. Орал, рычал и, по‑моему, был готов рвать врага зубами. Чертов псих. Самое интересное: пули его будто не видели, просто пролетали мимо.

Очередной казак с безумными глазами попытался пырнуть Секача штыком в живот, но хунхуз просто отбил винтовочный ствол предплечьем, плотно обмотанным сыромятной кожей, и обратным ходом клинка снес семеновцу полчерепа. Кровь брызнула тугим веером, моментально застывая на морозе рубиновыми каплями. Оскал Секача с блеснувшими золотыми коронками выглядел по‑настоящему жутко.

Белогвардейцы просто охренели от такого напора. В густой пелене бурана они видели лишь одно – на них прут узкоглазые. Логика моих соотечественников сработала примитивно, но предсказуемо. Они расценили происходящее как подставу со стороны японцев.

Есаул Строгов, не говоря ни слова, вскинул руку и выстрелил прямо в ошалевшего японского офицера. Самурай схватился за грудь, рухнул под стальные колеса паровоза. Окружавшие его солдаты, почти десяток бойцов, даже не успели среагировать. Впрочем, на данный момент у них имелась проблема посерьезнее заботы о командире. Со всех сторон свистели пули, лилась кровь, и совершенно не было понятно, откуда эта страсть взялась.

Ответка Строгову прилетела с крыши теплушки. Застрекотал тяжелый японский станковый пулемет «Тип 3». Трасса прошила есаула крест‑накрест. Белогвардейца буквально разорвало на части. Кровавые ошметки полетели на белый снег.

Семеновцы, потеряв командира, не растерялись, не побежали с криками. Тимоха был прав. В этой группе Красильников отправил настоящих спецов. Они разделились на две части. Половина принялась огрызаться огнем на хунхузов, человек пять обстреливали тех японцев, которые изначально покинули свою теплушку.

Вся эта мясорубка разворачивалась на глазах случайных свидетелей – местных работников, оказавшихся заложниками глухого разъезда номер четыре. Тихое место в одночасье превратилось в форменный ад.

Железнодорожный люд не растерялся, принялся демонстрировать чудеса мимикрии и воли к жизни. Деревянная будка стрелочника, торчащая у главной горловины путей, превратилась в решето от перекрестного огня самураев и хунхузов. Обходчик в засаленном синем ватнике намертво вжался в промерзший шлак между шпалами. Он даже не пытался ползти – просто слился с землей, вцепившись руками в заледенелую насыпь.

Шальная винтовочная пуля с сухим треском снесла оставленный на шпалах керосиновый фонарь. Вонючая жижа брызнула на снег и мгновенно вспыхнула, освещая лежащую на земле фигуру обходчика.

Чуть дальше, под дощатой платформой приземистой дежурки, забились четверо штатных патрульных. Они как‑то резко забыли о своем долге, втиснулись в узкую щель между промерзшими кирпичными сваями фундамента и активно делали вид, будто их тут нет. Трассеры тяжелого японского пулемета с визгом крошили камень в дюйме от солдат, щедро осыпая китайцев красной колючей пылью.

Телеграфист вел себя не менее благоразумно. Он распластался на полу своей будки морской звездой. Взрывная волна от брошенной кем‑то из японцев гранаты вынесла стекла вместе с рамами, засыпав помещение осколками. Сквозь зияющий проем было отлично видно, как бедолага пытается вдавить свое грузное тело прямо в щелястые половицы. Телеграфный аппарат на столе разворотило взрывной волной и пулями.

Никто из местных работников не пытался спасать казенное имущество или звать на помощь. Впрочем, со стороны домика начальника станции тоже движения не наблюдалось. Офицер, который там обосновался, предпочел изобразить внезапную глухоту.

В следующее мгновение с разрушенной водонапорной башни сухо защелкали винтовки парней Осеева. Японский пулеметчик дернулся, выпустил гашетку и мешком свалился с крыши в сугроб. Спустя пару секунд та же судьба постигла второго стрелка, затаившегося на последнем вагоне. Ювелирная работа. А главное – неожиданная.

Выстрелы со стороны башни оказались для японцев полным сюрпризом. Правда, для семеновцев тоже. Они поняли, что кто‑то мочит людей Токуму Кикан, но не могли сообразить, кто именно и откуда. Такая помощь их совсем не вдохновила. Наоборот – усилила творящийся на переезде смертельный дурдом.