Сон Разума (СИ) - Француз Михаил - Страница 55

Погас свет. Но не резко, как бывает, когда щёлкают выключателем, а относительно медленно, как бывает, когда в умирающих глазах выцветает окружающий мир.

Неприятное, должно быть, все испытали ощущение от этого. И яркие-яркие звёзды, каких никогда не увидишь в городе, что почти мгновенно заполнили собой всё огромное небо над нами, не сильно-то смогли смягчить его.

— 'Нервно курит балерина в пачке сигарет.

Солнце светит мимо кассы,

Прошлогодний снег еще лежит…' — меня на моей импровизированной сцене видно не было. Зато, за моей спиной большая, в десяток метров ростом, яркая балерина, в концертном костюме, с белой юбочкой-«пачкой» нервно смолила папиросу «беломорканала», сидя на какой-то то ли тумбе, то ли ступеньке, вытянув вперёд одну свою стройную ногу и поджав к себе другую.

Солнце, при этом, действительно «светило мимом кассы», ведь его лучи попадали куда угодно, только не в это место, где царили я, тьма и звёзды. А ещё эта, пытающаяся закурить какой-то действительно серьёзный стресс балерина… с лицом Алины Милютиной и чёрным «Лебедевым», валяющимся у её ног.

— 'Все на свете из пластмассы

И вокруг пластмассовая жизнь…' — продолжал надрываться-петь я в этом концерте одного актёра для одного зрителя.

— 'Миллиарды звезд сошли на нет

С тех пор как мы с тобой на ты…' — и действительно, свет ярких звёзд над нашими головами тоже начал пропадать, звезда за звездой. Не быстро, но заметно. Не подряд, а в совершенно случайном порядке.

— 'И дело вовсе не в примете:

Только мертвый не боится смерти…' — балерина, курящая на ступеньке, кстати, никуда не исчезла. Вот только, сзади, заставив её вздрогнуть, подошёл человек — я. Тот самый, которого она застрелила пару минут назад. Подошёл, сел с ней рядом и приобнял за плечи, после чего она доверчиво прижалась к его боку, позволив и дальше ему её обнимать.

— «Возьми меня с собой…» — закончил мой голос тихо, в то время как весь свет вообще, окончательно погас в этом месте, погрузив всё в полную тьму. Исчезли и балерина с обнимающим её мной.

— «Беспощадно в небе светит солнце…» — ударил по ушам мой вернувшийся голос вместе с ударом вернувшегося света полуденного солнца, что висело почти-что в самом центре небосвода.

— 'У тебя над головой.

Солнце светит мимо кассы

Тень забилась в угол и дрожит…' — и тень моя, действительно, оторвалась от моих ног, отбежала от меня, съёжилась и задрожала. И такой фокус не смог бы повторить ни один Одарённый, чей дар не касался работы со Светом и Солнцем. Не уверен, что даже Авкапхуру смог бы.

К сожалению, этого было недостаточно, чтобы избавиться от Кощея, прятавшегося в этой тени. Хотя, вообще-то, досталось и ему. Я уже чувствовал его страх и желание «дёрнуть стоп-кран», отобрав у меня контроль телом обратно. Желание, правда, ещё не оформившееся в конкретное намеренье, за которым следует действие. Но страх уже был. Он ещё не знал, чего именно боялся, так как не понимал, что же я такое делаю. Да и трудно было бы это понять в той мешанине эмоций и чувств, которая нас с ним захлёстывала в этот момент. Всё-таки, понять вдохновение творца сможет, разве что Творец, ведь тот, кто творит, он и сам себя до конца не понимает, а я именно творил в этот момент. Ну и вытворял, конечно же — куда уж без этого? Без этого не интересно.

— «Убей меня…» — снова заработал экран за моей спиной, и на нём оказался крупный план Алины Милютиной, одетой в белое воздушное платье, сидящей возле Трона на коленях и сладострастно проводящей языком снизу вверх по своему, когда-то подаренному мной после возвращения из Германии стилету.

И это была последняя сцена. Дальше, под фразу: «За то, что я давно к тебе остыл…», — экран за моей спиной медленно выцвел и погас, а вместо прежнего изображения, на нём снова был только большой жёлтый подмигивающий смайлик.

Кощей, слегка пришибленный накалом эмоций и тем потоком внимания, который продолжал и продолжал вливаться в меня, вяло потянулся, наконец, к своему «стоп-крану», но слишком вяло, чтобы этого хватило для возвращения контроля надо мной в его жадные ручонки. Контроль продолжал оставаться у меня. Я, пока, не готов был его отдавать. И я, пока, МОГ его не отдавать! Я мог сопротивляться. И я сопротивлялся. В конце концов, как бы мягко и бесконфликтно не выглядело в последнее время наше с ним сожительство, войной это быть не переставало. Не стоит обольщаться и обманываться. Я не упущу шанса вцепиться этой твари в горло, пусть даже и зубами.

А сегодня, почувствовав его слабость, почувствовав, что у него вообще есть слабости, я не спешил отступать и сдаваться.

К тому же: две песни для хорошего выступления — это мало. Не серьёзно! Такое выступление кажется незаконченным и доставляет чувство облома, как исполнителю, так и слушателям.

Так что, я взмахнул руками, и уже новые, совершенно другие звуки ударили по нервам моих зрителей.

Лёгкий, приятный, расслабляющий и зацепляющий гитарный перебор. Лёгкий звон струн «акустики», в который постепенно вплёлся, дополняя его ритм современной «электронной музыки», созданной уже даже не на «синтезаторе», а напрямую в компьютере музыканта. Или, правильнее будет назвать его теперь звуко-техником?

— 'Кровавая Мэри

Королева зеркал

Каменное сердечко

Брендовая помада

Кровавая Мэри

Кажется, я пропал

Кроме тебя, красавица

Мне никого не надо…' — тот самый случай, когда песня начинается не с куплета, а сразу с припева. Не то, чтобы я любил подобную компоновку песен, но эта меня чем-то цепляла.

На экране за моей спиной, между тем, появилась не Алина, нет! Там появилась Мария Фёдоровна Борятинская. Вот, только, какая! В коже стиля БДСМ, в чёрном ошейнике, с распущенными волосами.

Она подкрашивала губки ярко-красным цветом возле зеркала, а потом вставала и резко поворачивалась всем телом. Агрессивная, жгучая, сексуальная, властная.

— 'Принцесса покоя, царица ночей

Так долго ни разу я не залипал

Давай, придуши меня, дама сетей

Обитель теней, королева зеркал

Кривляется на пороге

Помада на сигарете

Зачем создавали боги

Бездонные очи эти?' — продолжал публично издеваться над Княжной Борятинской я. От её лица, того, что было сейчас в толпе, можно было прикуривать, настолько они были красные и «пылали».

А что? Имел полное моральное право: она предала меня трижды! Не один, не два раза, а трижды! Такое уже не прощается. И я — прощать не собирался.

Плевать было на её отца — Югорского Князя, плевать на неё саму. На всё и на всех плевать — она продала меня! Так, что, пусть получает за это пощёчину сейчас, когда я, пусть ненадолго, всего на десяток или два минут вернул себе своё тело, которое так и норовил вновь подчинить, забрать себе коварный Кощей.

Но, пока ещё у него это не получалось, пока — я сопротивлялся. Поэтому, продолжал петь. И продолжал показывать откровенные сцены.

Как в придуманном мной БДСМ-наряде, эта предательница «танцует» в дверном проёме.

— 'Мэри‑пацанка

Кеды, кожанка

Губы цвета алого черри

(Губы цвета черри, черри)

В мире порока

Так одинока

Мокрая кровавая Мэри'… — я бы хотел показать последнюю строчку жёстче, откровеннее и пошлее, но, к сожалению, это поломало бы образ, и претило моему чувству прекрасного. Так что, на экране появилась только мокрая от воды Борятинская, а не только та её часть, что у неё вместо мозгов, та самая, что заставила её пойти на третье и самое страшное предательство меня.

Я поймал взгляд Алины. Её глаза сузились. В них было нечитаемое выражение. Она пыталась понять, зачем? Зачем я, сначала показал всем её, в момент её наибольшей слабости, выставил её убийцей, а теперь вот, откровенно демонстрировал прелести её соперницы. Пыталась угадать в этом какую-то логику. Но, пока не могла.

— 'Бельё на паркете, в бокале моём,

Не надо теряться, напалма давай

Сама темнота нас куда‑то несёт

Кровавая дама, меня покарай