Сон Разума (СИ) - Француз Михаил - Страница 40

Но Кащей не был бы учёным, если бы на этом остановился. Следующей проверкой стала противоположность — комната, залитая светом со всех возможных направлений. Комната, в которой, в теории, не могла существовать вообще никакая тень. Но, как оказалось, это только в теории. На практике же, малейшая разница в мощности светового потока между разными источниками света, посылающими его с разных сторон, и вот она: здравствуй, тень! Пусть, бледненькая, едва заметная, размытая и с неопределёнными очертаниями, но тень. А вместе с ней и мой весёлый назойливый голос. Ещё и неприятно писклявенький…

Но и на этом он не остановился. Он просто закрыл глаза и заткнул уши… не самый умный его поступок. Я тут же появился перед ним цветной, яркий, довольный и в полный рост. Вышел из той темноты, в которую он сам погрузил своё восприятие.

Нет, дальше были ещё вода — полные погружения в неё, огонь — то же самое, подъём в небо, выше облаков, туда, где нет ни поверхностей, ни теней… вроде бы. Не помогло.

Да в принципе и не могло помочь. Ведь, дело-то не в зеркалах и тенях. Общение наше завязано на Разум. На наши с ним Ментальные Силы. И, когда я направляю ему свой концентрированный поток внимания, то, какая разница, как этот поток интерпретирует и реализует его разум? Как тень, как отражение или ещё как-то? Способ реализации даже не мне самому надо было придумывать, с этим замечательно справлялось его собственное подсознание. То есть, стоило у него появиться хоть малейшей «подлой мыслишки» о том, как бы я мог, в теории, обойти накладываемые им на себя и окружение ограничения, как она тут же и реализовывалась. Отвратительное, должно быть, ощущение: с родни кошмару, когда тебя кто-то преследует, ты от него прячешься, отмахиваешься, защищаешься, что-то придумываешь, но реализуется постоянно только самый худший сценарий, самые сильные твои страхи…

Так можно и реально психикой поехать, до нервного срыва доиграться. Но, повторюсь: Кащей — мужик крепкий! И максимально психологически устойчивый. Я бы даже сказал: нечеловечески устойчивый. И «сдался» спустя три дня он не потому, что именно сдался (извиняюсь за тавтологию), а только потому, что проверил все прочие варианты, последовательно их вычеркнул и решил перейти к переговорам. Крайне рациональное решение. Нет, он мог бы, наверное, терпеть и дальше: неделю, две, три, пять… но, что бы это ему дало? Ситуация от течения времени никак бы не изменилась, разве что ухудшилась бы только, ведь, даже такая крепкая психика, как у него, постепенно утомляется и расшатывается, если не переставать её шатать и на ней давить. Он перешёл к переговорам.

— Ладно, говори: что тебе надо? — обратился ко мне Кащей спустя эти трое суток. Дело происходило в наших личных покоях в Кремлёвском Дворце. Он с удобством расположился в кресле бокалом вина в одной руке и бутылкой этого же вина в дргой напротив большого ростового зеркала, в котором, в точно таком же кресле с неменьшим удобством расположился я. Только, в моём бокале вместо вина был апельсиновый сок. В другой — графин с этим соком. Да — на такие вот фокусы моего контроля уже вполне хватало, ведь, пока Кащей проверял границы моих возможностей, я в них совершенствовался и эти границы расширял.

— Дурацкий вопрос: ты же знаешь, что, — пожал плечами я в ответ. — Свободы, конечно! Отпусти меня — и я тебя оставлю. Даже мстить не буду. Всё ж очень просто! Только отпусти, и блаженная тишина тебя ждёт!

— Нет. Я не могу тебя отпустить, — покачал он головой.

— Ну, значит, вернёмся к этому вопросу через… пару недель? — снова изобразил ставшую уже привычной гримасу-улыбку жизнерадостного Осла.

— Знаешь, дело уже не в том, что я не хочу тебя отпускать, — устало вздохнул он и потёр переносицу. — Самое удивительное, что такое желание ты-таки умудрился во мне вызвать. Жгучее желание! Отпустить тебя, создав тебе отдельное тело… чтобы тут же тебя удавить собственными руками! — отставив бокал и бутылку на подлокотники кресла, которые были достаточно широки, чтобы посуда с них не падала, изобразил он жест, словно держит кого-то за горло двумя руками, сдавливает и скручивает.

— О! — восхитился я. — Прикольный вариант. Даже почти рабочий. Давай попробуем? — снова изобразил жизнерадостность и «улыбку Осла», излучая жгучий энтузиазм и всемерную поддержку этой идеи.

Кащей вздохнул и снова взялся за бокал, в который долил из бутылки ещё немного вина.

— Дело не в том, что я не хочу тебя отпустить, — повторил он уже спокойнее. — Не всё так просто. Я просто не могу тебя отпустить — это так не работает.

— А как это работает? Расскажи, — пожал плечами я, повторяя его действия только со своим бокалом и графином. — А то там, в той камере, ты начал говорить, заинтриговал, а потом обломал и заигнорил — крайне невежливо это было с твоей стороны. Мне ж, между прочим, интересно!

— Что там интересного? — поморщился он.

— Как что? — удивился я. — То, как ты всё-таки выбрался!

— Тебе с какого места рассказывать? — обречённо вздохнул он, видимо, смирившись с неизбежностью нашего общения.

— Ну, мы, в прошлый раз, остановились на том, что тебе вогнали «иглу» в позвонок и вмуровали в стену, — быстро подсказал ему я. — И, кстати, я точно помню, что Катерина, когда рассказывала мне о тебе, цепи упоминала, а ты мне говоришь, что их не было. Как так?

— Ну, основное время я действительно был вмурован в стену, — пожал плечами он, — Но для развлечения своей невесты, для придания камере большего антуража, Владимир распорядился меня извлечь и на цепях подвесить посреди моего подвала. Тот ещё затейник был… Когда он погиб на Поединке, а девчонку отослали домой, Гюргий цепи убрал и вмуровал меня обратно. Ему все эти декорации не нравились, он был за функциональность — не любил лишнего. Да и по сыну он горевал, не хотел, чтобы что-то напоминало…

— Вот как… — задумался я. — Странно это как-то: хвалиться перед невестой узником в подвале. Не логично.

— Ну, насколько я знаю, она его сама упросила. От своего отца обо мне услышала: о Воднике Высшего Ранга, запертом у Долгоруких. А так как она сама — Водница, то надеялась вызнать от меня каких-нибудь «продвинутых техник работы с Водой». Что, кстати, было не лишено смысла — Одарённые не слишком охотно друг с другом знаниями делятся. А тут — бесправный пленник, который совсем не в том положении, чтобы расспросам противиться, на которого и надавить можно. А знания и даруемая ими сила для Одарённых — ценнее любых сокровищ, должен сам понимать. Так что, в целом: очень неплохой подарок жениха невесте. Не в логике Бездарей, а в логике Одарённых, естественно.

— И что? Ты ей раскрыл секреты своего могущества?

— А чего мне скрывать было? — пожал он плечами снова. — К чему таиться? Да и «секреты» — это слишком громко сказано. Скорее уж просто консультировал. Она спрашивала, задавала вопросы о тех проблемах, с которыми столкнулась в своём развитии, а я отвечал, рассказывал, как их понимаю я, как сам их обошёл. Приводил примеры, пояснял… естественно, всё только в теории, так как практикой, сам понимаешь, заняться мне бы никто не позволил — не в том я был положении.

— Понятно… — проговорил я. — А чего она так на тебя взъелась тогда? Что такого ты ей во время этих консультаций наговорил, что она на тебя, в последствии, полмира натравила, когда прознала, что ты жив?

— Ну, тут так просто не объяснишь… — откинулся на спинку кресла и пригубил свой бокал он.

— А ты попробуй, — пожал плечами я. — Времени у нас много. Мы никуда не спешим.

— А как же совещание кабинета министров через… — глянул он на наручные часы, — полчаса?

— Ты действительно собрался на него пойти? — пренебрежительно-неприязненно сморщился я. — Ничего по-настоящему крупного, интересного или важного обсуждаться там не будет, так — говорильня пустая. Борис с ней прекрасно и без нашего присутствия справится. Царь должен только Глобальные проблемы решать или Стратегические Цели ставить. Ну или массовые репрессии и казни устраивать, если писаря наглеть или лениться начинают. А то: разбалуешь ты их — привыкнут к твоему присутствию, бояться и трепетать перестанут.