Криндж. Тетралогия (СИ) - Мамбурин Харитон Байконурович - Страница 116

К счастью, чего в Перекрестке хватало, так это молекулярных принтеров. Потратив трофейные деньги на новые шмотки, я ушел дальше, стараясь сохранять бодрый и злобный вид. Местные, несмотря на то что выглядели на порядок лучше тех, кто живет на окраинах, нехило возбуждались при виде слегка раненого мужика. В плохом смысле.

Центр города, самая «многослойная» территория, размером с три‑четыре Саратова, оказалась закрыта вполне капитальной стеной. Спящий около этой самой стены попрошайка, чудом выживший в такой реальности, за сигарету поведал мне о том, что настоящий город, с нормальной техникой, коммунальными услугами и прочими ништяками – именно там, а всё, что вокруг него, представляет девять кругов ада для местных.

– Ну и зачем все здесь живут? – покачал на это головой я, – Могли бы спокойно по Трассе свалить в куда лучшие места.

– Для этого нужны смелость, сила, отвага и ум, господин… – сладко прищурив глаза, пускал дым попрошайка, – … а еще оружие и удача. Местных питает только одна надежда – что их заберут в благословенный рай под Гималаями, где они получат работу, а их дети шанс стать кем‑то большим, чем родители.

– А вот с этого момента поподробнее.

– Если господин даст монетку и еще пару сигарет…

– Господин даст. Но если еще раз потрогаешь нож, спрятанный под твоим тряпьем, то господин даст тебе молотом по голове. Знаешь, что будет потом? Ты забрызгаешь стену.

Под Гималаями, как оказалось, живут люди, причем с незапамятных времен. Сколько их там и как именно живут – никто не знает, потому что те, кто отправился выяснять, заблудились на дороге жизни и упали мертвыми, как и любое разумное существо, решившее поиграть в горного туриста. Смысл и суть благоговения черни Перекрестка перед Гималаями заключался в манне – сахаристой белой субстанции, которой подземные жители снабжали город. Один прием порции, равной пятидесяти граммам, приглушал голод на трое суток, снабжая организм необходимыми элементами в достаточной мере, чтобы можно было жить на манне и воде.

– Не слишком хорошо жить, господин. Однако, манна делает наше мясо отвратительным на вкус, так что в Перекрестке нет людоедства, – держащий руки на виду попрошайка вздохнул, – Как видите, все здесь куда мельче и худее нормального человека издалека… но мы живы. Люди же, живущие под горами, сильны и здоровы. Они питаются нормально. Все хотят к ним. Все молятся об этом.

Гималайцы регулярно забирают к себе местных, причем в совсем немалых количествах. У счастливчика по утру образуется на запястье с внутренней стороны небольшая белая метка, которая позволяет ему пройти в закрытую территорию внутреннего города, где того ждет уже совершенно другая жизнь. Иногда метка возникает у целой семьи, иногда нет. Чтобы избежать убийства от зависти, достаточно лишь выскользнуть из своей территории, да добраться до приемных ворот…

– И что с ними дальше происходит – никто не знает, ага? – спросил тогда я.

– Всё лучше, чем здесь, – осклабился в ответ попрошайка, лаская пальцами последнюю сигарету, – Надежда, господин. Это очень дорогой товар.

Люди – потрясающие существа. Не мне с моим телом их судить, но весь город напоминает гигантскую тюрьму без стен, выстроенную посередине ничего. Охотники за рабами могли бы прилетать сюда, садиться за городом, а затем распахивать двери своих клеток – местные бы набились сами… но кому эти местные нужны? Действительно, слишком дохлые и чахлые.

Мне посчастливилось с этим болтливым попрошайкой, потому как говорили мы на дороге около стены, так что мне удалось поймать рикшу, в коляску которого я и запрыгнул. Аккуратно, разумеется, вовсю надеясь не на тощие ноги бегуна, а на помогающий ему электромотор, которым была богата тарантайка. Он меня и увез в закат, навстречу трем терракоинам и собственной смертельной усталости. Зато я, наконец‑то, достиг восточной части города‑пирога.

Здесь, без особых затруднений, я нашёл удивительно высокую самостройную гостиницу, снял номер и получил порцию кебаба «голодный прим», улегшись спать на самом высоком, дешевом и опасном этаже, в комнате, которая слегка покачивалась вместе с порывами ветра, бывшего в Перекрестке обычным делом. Позади остались ходячие мертвецы, бегающая фиолетовая баба с недержанием матки, добрый Братанос и целая куча лимонной водки, которой я даже не отхлебнул. Зато спёр себе молоток, это, конечно, в плюс.

Выспавшись, я покинул небезопасное строение, отправившись искать мутных личностей. С этим одновременно проблем не было и было просто дофига, потому что восток города буквально состоял из мутных, худых, генномодифицированных китайцев, уйгуров, монголов, киргизов… в общем, хрен отличишь одно от другого. Какого‑то разнообразия здесь не было, похоже, всех мьютов давно уже съели как полезную прибавку к рациону, так что перемещаться мне приходилось быстро и решительно, дабы не организовали облаву уже на меня. В качестве средства получения информации я выбрал тривиальный, но инновационный подход. Отлавливал какого‑нибудь индивидуума, прижимал в темном месте, показывал ему двадцатикилограммовую киянку и говорил:

– Будешь молчать – я тебе этим голову отрежу!

Работало прекрасно, особенно с другими, вооруженными, китайцами, которые считали себя опасными парнями. Такие люди уже живут с мыслью, что это не им могут причинить боль, а они сами кому‑нибудь обязательно причинят, поэтому, когда моя ручка поднимала подобного причинителя на метр вверх и показывала молоток, слова из испытывающего экзистенциальный кризис человека неслись бодро и плотно.

Так, к вечеру, я стоял на подземном уровне восточного Перекрестка, в очень веселом квартале, пользующемся совершенно дурной славой даже в мире пыльных полуголодных горных китайцев. Передо мной мигали большие неоновые буква бара «Отходная молитва», что само по себе символизировало полный тупик жизненного пути, куда могло бы занести путешественника на Земле. Еще бы, пока я сюда спускался и шёл, несколько следующих по пятам банд умудрились передраться между собой, а теперь победители наблюдали из теней за тем, как я захожу в место, в котором каждому постороннему, кем бы он ни был, гарантировался кирдык‑капут без шанса на отпевание. Несмотря на всю рекламу вывески.

Зачем я тут? Ну, потому что концепция «кем бы он ни был» не предполагает такого красавца как я. Живучего как таракан, сильного, как мексиканка, борющаяся за внимание миллионера, проворного, как ужаленный в зад человек‑паук. Моя мышечная ткань останавливает винтовочные пули, тело способно двигаться даже после сквозных лазерных выстрелов, а любая атака экзотическим оружием кратно слабее за счет самой природы тела, поглощающей немалую часть излучения. Как мне сказали как‑то раз две ненормальные цверги – опасаться до усрачки стоит только плазменного оружия, а оно буквально номер один в этой солнечной системе. Шансы, что в этом баре будут такие стволы: ниже плинтуса.

Поэтому я нагло впёрся в бар, в дверях которого не было даже вышибалы.

Внутри был большой полутемный зал с кучей лавок и столов по краям у стен, со свободным пространством посередине, завершаясь монументальной гигантской стойкой, за которой светились разными цветами несколько сотен выстроенных рядами бутылок. Заведовал этим великолепием бармен, обычный западный человек, слегка, но опрятно, бородатый, вместе с четырьмя роботами‑официантками, представляющими из себя половинку металлического женского тела на одной «ноге», заканчивающейся распоркой с четырьмя колесиками. Эти роботессы, пока я пёрся к стойке, то и дело катались, развозя напитки разным, почти невидимым с середины зала, личностям, сидящими за столами.

Было довольно тихо. Ну или стало тихо, пока я шагал к стойке, тут уж не поймешь. Озираться по сторонам, как лох педальный, мне было западло, поэтому шел к бармену с нескрываемым ничем, кроме очков и шляпы, желанием пива на лице. Народа у стойки, кстати, почти не было, так, три женщины, причем две весьма обычные, а третья хоть и одета побогаче, но при этом лежала головой на стойке, явно вырубившись. Сев, я осведомился: