Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 50

— Ну, командире, — Петро глядел на меня уже иначе, с уважением, вытирая руки пучком травы, — а ви хват. Другой командир стояв би збоку, покрикував, а ви — ось, в грязи по ликоть. Такого хлопци поважати будуть.

— Поехали, Петро. До темна, ты говорил.

Умылись в протоке, отскребли как могли резиновую грязь. Я натянул гимнастёрку на мокрое тело, поставил рацию обратно в кабину, между колен. Тронулись.

И степь наконец начала меняться. Ушла сухая полынная гладь, пошла земля посырее, позеленее — вербы, тополя, огороды, бахчи с уже зелёными плетями. Замелькали хутора почаще, потом — большие сёла, белёные мазанки под камышовыми и черепичными крышами, колодцы с журавлями, гуси на выгонах, важно уступающие дорогу под гудок. Народ пошёл навстречу — подводы, гружённые сеном, пешие бабы с корзинами, босоногая детвора, махавшая машине. Молдаване, украинцы, тут и там мелькало смуглое, южное; речь на обочинах мешалась — украинская, русская, и та певучая, незнакомая мне.

— Молдовани, — пояснил Петро, кивая. — Тут их бохато. Народ гарний, роботящий, вино роблять — отаке.

Водитель причмокнул, показал большой палец.

А потом за очередным поворотом, за зелёной поймой, открылся город.

Тирасполь лежал на низком левом берегу, растёкшись садами и белыми домиками, с редкими каменными зданиями в центре, с водокачкой, с колокольней старой церкви, с дымами над крышами. За ним, за широкой лентой Днестра, туманно синел уже другой берег — правый, высокий. Румынский.

Въехали в город. Улочки узкие, пыльные, мощённые где булыжником, где вовсе никак, в колдобинах и лужах. Акации, шелковицы, палисадники за низкими заборами. Базарчик на углу — бабы с молоком, черешней, ранними овощами, гвалт, торговля. Вывески — где по-русски, где на молдавском латиницей, где вовсе выцветшие, ещё, кажется, царские, с ятями. Прошла телега, прогромыхал редкий грузовик, процокала пролётка. У чайной курили поддатые мужики, провожая нас глазами. Пахло пылью, акацией, конским навозом, дымом, печёным хлебом — живой, тёплый, южный дух небольшого приграничного города, что жил своей неспешной жизнью в двух шагах от чужой земли и, кажется, давно к этому привык.

— Ну ось и приихали, — объявил Петро, сворачивая. — Зараз до казарм. Отам, на краю.

Мы выехали на окраину, где город редел, переходя в сады и пустыри, — и вот он. Военный городок. За кирпичной оградой, за воротами с красной звездой и часовым в будке, тянулись длинные приземистые здания старой кладки — алой, кое-где выщербленный кирпич, узкие окна в ряд, покатые крыши. «Красные казармы». Их так и звали, я уже знал, — по цвету кладки, что легла тут ещё при царе, под пехотный полк Российской империи. Крепкие, гулкие, на века строенные стены; широкий утоптанный плац, на котором маршировала, вскидывая ноги, коробка бойцов под зычные команды старшины; конюшни, склады, поодаль — стрельбище с валами. Флаг над штабным крыльцом. Тумба с бойцом-часовым у ворот, вытянувшимся при виде командирской фуражки.

Петро притормозил у контрольно-пропускного, заглушил мотор.

— Прибули, товарищу командире. Кировський полк. Ваш дом тепер.

Я сидел ещё секунду, глядя сквозь ворота на плац, на красный кирпич, на марширующую коробку. Вот, значит, где мне предстоит принять взвод. Вот они, Красные казармы. Я подхватил ящик рации за лямки, толкнул дверь кабины и шагнул на пыльную землю военного городка.

Глава 33

Часовой у ворот — молоденький, с примкнутым штыком, — при виде командирской фуражки вытянулся, но с места не двинулся, только зыркнул строго.

— Краском Ковалёв, из штаба дивизии. С назначением, — я протянул через окно кабины предписание. — К командиру полка.

Часовой глянул на бумагу, шевеля губами — явно недавно выучил буквы — качнул головой в сторону будки:

— К дежурному, товарищ командир. КПП налево.

Мне стало любопытно, я вызвал интерфейс. В углу мигнуло:

Красноармеец (часовой). Уровень 3. Роль: караульная служба.

Да… Такой нас не защитит.

Дежурный по полку оказался немолодым, кряжистым старшиной с усталым лицом человека, который не спал полночи и уже считает минуты до смены. Он проверил бумаги вдумчиво, водя пальцем по строчкам, сверил печать, записал меня в толстый растрёпанный журнал, макая перо в чернильницу-непроливайку. Я опять не удержался, глянул уровень.

Дежурный по полку, старшина. Уровень 6. Роль: комендантская служба, распорядок.

— Ковалёв… сапёрно-маскировочный, — прочёл он, и в голосе мелькнуло что-то — не то усмешка, не то сочувствие. — А, этот. Ну-ну. — Больше ничего не пояснил. — В штаб ступайте, товарищ командир, к начальнику. Зовут его Иван Григорьевич Плахов. Прямо через плац, потом направо, крыльцо под флагом. Красноармеец проводит.

— Машину куда?

— Кто там водителем? Петро?

— Да

— Он знает, куда. Сам встанет на разгрузку

Я попрощался с Петром, забрал чемодан и почапал к штабу, сгибаясь под тяжестью ПР2. Вот же гробина…. Пока шли через двор, я оглядывался, впитывая. Военный городок жил своей размеренной жизнью. На плацу всё маршировала коробка — молодняк, судя по нескладным движениям недавний призыв, — а перед ними хрипел, надрываясь, взводный. У длинной коновязи бойцы чистили лошадей, и оттуда тянуло конским потом, навозом, дёгтем. Кто-то тащил на двоих дымящийся бак с кухни, кто-то катил бочку, у склада шла неспешная приёмка мешков под ленивую перебранку с каптёром. Пожилой боец мёл дорожку веником, больше поднимая пыль, чем создавая чистоту.

Всё старое, обжитое, притёртое — кирпич стен в выщербинах, выбеленные извёсткой бордюры, деревянные щиты с лозунгами, где облупившийся Ворошилов звал крепить оборону. Пахло тем особым духом казармы, что, наверное, одинаков во все времена: щами, махоркой, сапожной ваксой, хлоркой из сортира. Я шёл и думал: полк как полк. Тихий, сонный, приграничный. И где-то тут, в этом сонном хозяйстве, — мой взвод, которого никто не знает куда пристроить. Похоже, мне тут придется всех расшевелить.

Штаб встретил полумраком и духотой. Начальник сидел в кабинете за столом, заваленным бумагами, папками, сводками, — пожилой, грузный, совершенно лысый, с влажным блестящим черепом а-ля Котовский, по которому то и дело проходился скомканным несвежим платком. Двигался он медленно, говорил медленно, и вообще, казалось, весь состоял из усталости и «отстаньте от меня».

Начальник штаба полка. Уровень 12. Роль: штабная работа, планирование, кадры.

— Ковалёв, значит… — Иван Григорьевич взял мои документы, отставил на вытянутую руку, поискал на столе очки, не нашёл, махнул рукой и стал читать так, близоруко щурясь. — Из дивизии… курсы… та-ак. — Читал он долго, обстоятельно, шевеля губами, потирая лысину платком после каждой бумаги, будто вычитанное надо было стереть со лба. — На маскировочный, стало быть. К нам. Ну садись, чего стоишь.

Я сел. В кабинете было нечем дышать — окно открыто, а толку нет, ни ветерка, только муха билась о стекло да откуда-то из недр штаба доносился стрёкот пишущей машинки.

— Ты, значит, откуда сам будешь? — принялся он расспрашивать, отложив бумаги. — Родители кто? Учился где? На курсах как, взысканий не имел? — Вопросы шли лениво, для порядку, и я отвечал заученной легендой — сирота, из-под Тамбова, комсомол, курсы, — гладко, без запинок, уже почти веря в неё сам. Начштаба слушал вполуха, кивал, потирал череп. — Молодой ты, конечно. Ну да у нас все молодые нынче. — Он опять вздохнул, будто это его лично огорчало. — Ладно. Оформим.

— Товарищ начтшаба, — я решился, — Мне бы командиру полка представиться.

— Надо, — согласился он без энтузиазма. — Да только нету его. В лазарете Олейников. Спину прихватило, радикулит, третий день лежит пластом, встать не может. — Он поморщился сочувственно, потёр поясницу, видно, примеряя чужую хворь на себя. — Так что ступай туда, там и представишься, коли невтерпёж. Только его сейчас лучше не злить, он и здоровый-то не сахар, а хворый…