Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 48

— Так точно, товарищ командир.

— Ну, ступай.

* * *

Полуторка стояла во внутреннем дворе, урчала натруженным мотором, воняла бензином и разогретым железом. Кузов был наполовину забит каким-то скарбом — мешки, ящики, свёрнутый брезент, — и рядом со всем этим хозяйством, покуривая, стоял чернявый молодой солдат, пилотка сдвинута на затылок, зубы белые, улыбка до ушей.

— Красноармеец Колыванов. Петро — представился он, вскинув руку к пилотке и быстро выбрасывая папиросу в урну — Шо везём, товарищ командир, га? Важное, чи шо?

— Оборудование. Служебное, — коротко ответил я, устраивая чемодан в кузов. На автомате проверил Наган в кобуре, что забрал из оружейного сейфа, мысленно пересчитал патроны в ТТ за ремнем. Если не будет серьезной заварушки — отобьюсь.

— Ясно, ясно, не наше дило, — весело согласился водитель. — Сидайте краще в кабину, товарищу командире, бо ззаду розтрясе на цих вибоинах так, шо кишки з горлом поминяються мисцями.

Забрался в кабину, пристроил ящик радиостанции между ног, придерживая лямку рукой, — так, чтобы даже на ухабе не мотало далеко. Петро сел рядом, мотор взревел, полуторка дёрнулась и покатила со двора.

В дороге водитель, не дожидаясь вопросов принялся трещать без остановки на суржике, легко перескакивая с одного на другое. Понимать его было не так легко, как я ожидал, но постепенно приноровился.

Ругал Петро дорогу — «тут як не яма, так вибоина, а як не вибоина, так яма, дорожники, бодай им добре було». Жаловался на «старого коня» — полуторку, которая, по его словам, «ще самого Будьонного возила, не меньше». Расспрашивал, надолго ли я в Тирасполь, сам напросился или загнали, и, не дожидаясь ответа, уже рассказывал про своё село под Первомайском, про сестру, что вышла за тракториста, про то, какие в Одессе девчата — «тильки свисни, зразу дєсять оглянеться», — и снова, без перехода, про ямы на дороге.

Город расступался неохотно — сперва каменные фасады центра, потом одноэтажные окраины с палисадниками, потом акации в белом весеннем цвету вдоль обочины, а дальше и вовсе — степь: вспаханные поля, редкие хутора, пирамидальные тополя вдоль шляха, вытянувшиеся, как на поверке.

При очередном упоминании «дєвчат» рука сама потянулась к нагрудному карману гимнастерки, где со вчерашнего дня лежал сложенный вчетверо листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие, — почерк человека, привыкшего к линиям. Зоя Тихославская, кинофабрика, отдел декораций….

Катер, огни Одессы над тёмной водой, патефон и протяжное про кочегара, что умер в чужом море. Голубые глаза, разглядывавшие меня в упор, спокойно и без жеманства. Двор под фонарём, Гриша-биндюжник, обиженно хлопнувший ставень тёти Ады, которая хотела «продолжение банкета». И Зоя, присевшая на приступок, торопливо пишущая на коленке, — будто боялась передумать.

Полуторку тряхнуло на ухабе, ящик между ног качнулся, и я вернулся обратно к дороге, к границе, к новому взводу…

* * *

Петро оказался болтушкой, я и поддакивать перестал, только мычал в нужных местах да изредка подкидывал вопрос, направляя этот мутный поток суржика в нужное мне русло. Потому что про полк, куда я ехал, я не знал ровным счётом ничего, а лучшего источника, чем трепливый водитель, ещё поискать. Штабные цедят каждое слово кося глаз на особиста, а красноармеец Колыванов сыпал без цензуры, и к концу первого часа дороги я знал о своём новом месте службы больше, чем из любой сводки.

Полк, к которому был приписан мой взвод, оказался Кировским — и таким стал недавно. Раньше ходил просто номерным, а как в декабре в Смольном застрелили Кирова, так имя и присвоили, за заслуги. Теперь он «именной», гордиться велено, ну красноармейцы и гордятся, а куда деваться. Даже в ленинской комнате сделали отдельную стенгазету про главу Ленинграда. Петро ходил, читал, проникся. А я проникся тем, как раскрывается игра. Бери нужного непися, поддакивай ему и экономь на трудоднях Тиму. Очень полезный навык для геймера!

Полк был кадровый, полнокровный — не то что тыловые, где на роту два бойца да писарь. Три стрелковых батальона, в каждом по три роты, а к ним, как водится, отдельный взвод пулеметчиков со своими «максимами» — гроза учений. Была полковая батарея — короткоствольные пушчонки на конной тяге, «полковушки», которыми артиллеристы форсили перед пехотой. Петро вспомнил команду связи с катушками да телефонами, конных разведчиков — лихой народ, гарцевали по гарнизону, задирали нос. Ну и сапёры куда я был приписан. Именно там находился мой секретный взвод. Были еще полковая школа, где из грамотных бойцов ковали младших командиров; и весь неизбежный тыл — кухни, обоз, лазарет, библиотека, склады…

Все подразделения базировались в Тирасполе, на окраине города, в «Красных казармах» — бывшей царской военной слободе. Плюс рядом были доты и дзоты укрепрайона, которые в ходе учений полк быстро должен был занять и отразить атаку подлого румына. Ну это было в сценариях тех учений, в которых участвовал Петро. Понятно, что другой конвертик в штабе, где полк, не обороняется, а наступает через Днестр в Румынию — никому не показывали.

Про командование Колыванов говорил с той смесью страха и любви, какая бывает у солдата к хорошему, но крутому начальству. Комполка, Олейников — из старых, ещё Гражданскую прошёл, мужик, по словам Петро, справедливый, но лютый: голос не повышает, а провинившийся сам бледнеет и падает в обморок. Хозяйство держит крепко, полк на хорошем счету в дивизии, чуть ли не первый по стрельбе и другим показателям. Комиссар, Шведко — этот, наоборот, говорун, любитель собраний и красного словца, вечно про бдительность и классового врага, но, по всему, безобидный. А вот особиста Петро поминал вполголоса и без имени, будто боялся накликать, — и от этого мне сразу сделалось знобко: с этим товарищем мне ещё предстояло тесное знакомство.

Но интереснее всего было то, что Петро, сам того не понимая, вывалил про мой собственный взвод.

Его во всём гарнизоне считали чудным, ни к селу ни к городу. Собрали недавно, минувшей осенью, не из молодняка, как обычно, а наоборот — сгребли по ротам старослужащих. Отобрали лучших — и тем оголили роты, отчего командиры до сих пор косятся и зубами скрипят. А что с этим взводом делать дальше — толком никто не знал. На стрельбах и маневрах он не с полком, и не с ротой саперов, сам по себе. Подчинение мутное — вроде и при полку квартирует, а команды идут из разведотдела дивизии. Ни в наряды его толком не суют, ни на хозработы, — берегут для чего-то, а для чего, ни Петро, ни, похоже, само начальство сформулировать не могли. Ходили слухи — то ли на границу их пустят, за реку, то ли ещё какая тайная затея. Красноармейцы промеж себя звали взвод по-разному, чаще насмешливо, а бойцы задирали нос: мол, мы не пехота, нас зря не гоняют.

Я слушал и мысленно усмехался. Вот оно как. Гуляев в штабе назвал это «сапёрно-маскировочный», по справке Тима — «зародыш спецназа», а тут, на земле, всё выглядело куда прозаичнее: непонятная команда старослужащих, которую сколотили под большую идею где-то наверху, спустили в полк и забыли объяснить, зачем. Классика. Хорошая новость — люди отборные. Плохая — они уже полгода варятся без дела и без ясной задачи, а хуже этого для красноармейцев нет. Мне их принимать, мне и придумывать, чем занять. Иначе, как говорится в военной пословице, «солдат без дела — потенциальный преступник».

Глава 32

Степь тянулась долго, однообразно и оттого убаюкивающе, и я уже начал клевать носом под ровное тарахтение мотора и нескончаемый говор Петро, когда впереди, слева от дороги, блеснуло.

Сначала я подумал — марево, обман зрения, разлитое по горизонту дрожащее серебро. Но чем ближе, тем яснее проступала вода — широкая, вытянутая вдоль степи, лежащая в низких берегах без единого деревца, только камыш стеной по кромке да редкие мазанки на дальней стороне.