Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ) - Каин Константин - Страница 43

— И последнее от меня, уже как от лекаря. — Токей отложил оберег. — До срока двое суток, из них день съест рекорд. Не решай в последнюю ночь: решения на пустом теле — это не решения, это диагнозы. Сегодня — спать. Всем. Тебе — первой.

— Ты мне ещё капли выпиши, — сказала Лисса, но огрызнулась вполсилы, по привычке.

— Выпишу, — согласился Токей мирно. — Судзу внесёт в таблицу.

— Кровь — это кто? — спросила вдруг Юки со своего края. Все обернулись, она смотрела на Лиссу, не мигая. — У нас говорили: кровь — те, кто за тобой смотрит. Не те, кто за тобой следит. Реши так — и увидишь, где твой дом. Я решила давно.

— А выкрасть его? — Оки подался вперёд с готовностью человека, у которого план родился раньше мысли. — Дзёгена. Ночью, с борта. У меня в жёлобе верёвка есть.

— Оки, — сказала Судзу.

— Понял. Вычёркиваю. — Он вычеркнул что-то в тетради в самом деле. — Тогда скажу просто: что бы ты ни решила — мы в этом участвуем. Наблюдение имеется у всех присутствующих.

— Свидетели, — проговорила Судзу медленно, глядя в свой пустой третий столбец. — Токей сказал: выбор должен стоять твёрдо и открыто, при свидетелях. Так вот свидетелей не надо искать. Завтра они соберутся сами: рекорд, полный купол, гости со всех куполов и половина долины… А круг ждёт тебя послезавтра. Больше свидетелей в одном месте не будет ни в этом году, ни в следующем.… А круг ждёт тебя послезавтра

Она не договорила, что из этого следует. Она вообще ничего не предложила — только положила число на стол, как кладут ключ, не указывая на дверь. Но Сэт увидел, как Лисса медленно подняла на неё глаза, и как мысль вошла в неё, и как она эту мысль не прогнала.

— У нас внизу говорят: кто грозит третьим днём, тот боится первого, — подал голос Лук, и все посмотрели на него. Он пожал плечами: — Ну, говорят так. Если бы круг мог просто стереть — стёр бы без письма. Письмо шлют, когда нужна ты, а не расправа.

— Иногда нижний город умнее долины, — сказала Судзу, и в её исполнении это была высшая похвала.

— И ещё одно. — Сэт дождался, пока Лисса посмотрит на него. — Я видел Дзёгена с террасы. Через всё поле, зрением. Он устал так, как я не видел никого из старых, — но он не сломан. Течение сухое, ровное, до самого устья. Река в конце лета — но река, и русло её. Что бы они ни готовили ему — он приехал не жертвой. Он приехал досмотреть, чем кончится его слово.

Лисса слушала это, прикрыв глаза, и было видно, что из всех сегодняшних слов эти ей нужнее прочих.

Лисса сидела, глядя на свои руки — на запястья, непривычно голые без красноватых накладок, — и слушала так, как слушают опоры под словами. Потом подняла голову.

— Спасибо, — сказала она, и слово это в её исполнении весило непривычно много. — Мне нужна ночь. Утром скажу, что решила.

Ночь она досиживала у окна общей комнаты, и Сэт вышел к ней, когда купол давно осел в дежурную синеву.

Он принёс ей чай — в её синей кружке, не спрашивая, — и она обняла кружку ладонями, не пригубив: тепло ей сейчас было нужнее питья.

За стеной мерно текла Эвала. Дальше, на террасе трансферов, горели стояночные огни долинного борта — ровные, красноватые, наглые в своей аккуратности. Лисса смотрела на них, подобрав ноги на лавку, и была сейчас младше себя дневной лет на пять.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — проговорила она, не оборачиваясь. — Не говори.

— Тогда зачем я вышел?

— Затем, что молчать рядом лучше, чем молчать врозь. — Она подвинулась, освобождая край лавки. Они сели плечом к плечу, плечо у неё было каменное. — Он ведь прав, Хидэо. Про накладки. Я их выбила сама. Я всё здесь выбила сама — и всё равно им должна по какому-то списку, который они ведут от моего рождения. Знаешь, что страшнее их расплаты? Что список настоящий. Дзёген отвечает по нему прямо сейчас, за меня, старик, один… — Она оборвала себя, выровняла дыхание по-бойцовски, за три вдоха. — Завтра рекорд твоего Сэндо. Послезавтра утром — срок. Я решу до рассвета.

— Что бы ты ни решила…

— Знаю. Оки уже занёс в тетрадь. — Она почти улыбнулась, и улыбка тут же ушла. — И ещё. Спроси меня когда-нибудь про мою мать. Не сейчас. Когда всё это кончится — спроси, я хочу, чтобы ты знал. Дзёген знает всё, я — часть. По их спискам она тоже когда-то не явилась в срок. Она повернула запястье — голое, непривычно тонкое без красноватой накладки, — и потёрла его ладонью, бессознательно, как трут место, где годами носили ремень. Привычка пережила вещь, вещи всегда переживают легче.

— Сэт. Одно обещание.

— Любое.

— Не любое. Это. — Лисса повернулась и посмотрела ему в лицо, в дежурной синеве глаза у неё были совсем тёмные. — Не дерись за меня. Ни завтра, ни послезавтра, ни когда они начнут стирать Дзёгена и мне захочется, чтобы кто-нибудь их всех положил. Ты это можешь — я видела. Поэтому и беру слово… Бой этот мой. За меня его не выигрывают. Ты выйдешь, ты справишься — за этим дело не станет, — и назавтра у меня будет воля с чужой руки. Дом всю жизнь давал мне имя, место и дорогу за то, что я родилась. Ты дашь мне волю за то, что оказался рядом. Разницы между вами — только твоя доброта, а беру я в обоих случаях даром. Выиграешь ты — проиграю я, и со стороны этого не заметит никто. Я замечу. Мне с этим жить дальше.

Она замолчала и стала ждать: этому в долине учили тоже.

Спорить было не с чем, в том и состояла вся беда. Сэт разобрал её довод, как разбирал чужие связки: по суставам, в поисках подпорки, которую можно выбить. Подпорки не нашлось. Согласиться значило отойти в сторону заранее — в тот единственный день, когда от него был бы толк. И что-то в нём поднялось на дыбы, заметалось и не нашло, во что упереться, потому что перед ним сидела Лисса и была права.

— Обещаю, — сказал он.

— Назови вслух, что обещаешь. — Она не отпустила его взгляда. — Безымянное обещание к утру само себя перепишет, я такие видела.

— Обещаю не драться за тебя. — Сэт помедлил. — Не стоять рядом я не обещал.

— Рядом тебе никто не запрещал. — Лисса выдохнула и снова отвернулась к окну, к красноватым огням на террасе, и в голосе у неё что-то отпустило. — Рядом, если честно, и надо.

— Завтра рекорд. Идёшь?

— Иду. — Она сказала это в стекло, и стекло вернуло ей лицо уже дневное, собранное. — Сяду на виду, у прохода, чтобы из их ложи меня было видно не вставая. Они привезли мне три дороги и ждут, что я поплетусь по какой-нибудь из них. Пусть весь день гадают, по какой.

Огни на террасе за ночь не убавили ни искры. Ждать в долине умели не хуже, чем бегать.

Глава 17

«Отречься первым — значит выбрать. Отречься вторым — значит принять приговор. Слова одни и те же, разница в том, кто успел их произнести».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Решение Лисса объявила за завтраком — ровно, между чаем и таблицей Судзу, как объявляют расписание.

— Сегодня, после рекорда, при полном куполе, я выйду к их ложе. — Она обвела стол взглядом, никого не пропустив. — Но просить не буду. Слово круга требует явиться и просить. Явлюсь. Вторую половину пусть оставят себе.

— Что вместо второй половины? — спросила Судзу, не поднимая головы от планшета, палец её уже держал чистую строку.

— Увидите. — Лисса допила чай одним долгим глотком, как пьют перед боем. — Скажу только одно, чтобы не дёргались: я помню, чему меня учили с трёх лет. Все их обряды, все формулы, весь порядок. Они привезли сюда порядок — они его и получат. По всей форме.

— Уточнение. — Судзу подняла палец. — Письмо они не приняли: «отречение принимает круг, глядя в лицо». Что помешает им не принять и это? Объявить недействительным, раз сказано без их согласия?

— Песок. — Лисса ответила сразу: думала об этом всю ночь, по глазам было видно. — Слово, сказанное на песке при свидетелях, у долины отменяет только другое слово на песке при свидетелях. Они сами меня этому учили. Их песок, их правило — пусть подавятся собственной выучкой.