Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ) - Каин Константин - Страница 40

Джеймс помолчал — впервые за разговор не сразу нашёлся, и было видно, что ему это внове и не нравится.

— Хорошо. Вторая часть. — Он сложил руки на столе. — В домах разговаривают о потоке. Не о тебе лично — пока: о потоке, который стал чересчур заметным. Бесклановый чемпион, бесклановая перебежчица Наоке, теперь ещё и Сэндо, проигравший на глазах у всех и не устроивший из этого войны. Старшие люди в старших домах не любят, когда история рассказывается не про них. Удара не будет, не жди удара — удар делает героев. Будет обесценивание. Тихое, казённое, по всем правилам: пересмотр допусков, вопросы к отсрочкам, комиссия по чистоте аттестаций. Не бывает героя — бывает недоразумение, которое вовремя не оформили. Оформлять умеют.

— Когда?

— Не знаю. Бумаги ещё нет.

— А когда будет? Сколько у меня времени?

— Не меньше луны, полагаю. — Джеймс прикинул, глядя в стол. — Бумаги такого сорта зреют медленно: им нужны подписи людей, которые не подписывают быстро, и повод, который не оспоришь. Спешка их портит — это единственное, что нас с тобой в них устраивает. Но одну строку будущей бумаги я назову тебе уже сейчас, даром: твоя отсрочка. Аттестация не сдана, перенос до весенней сверки — для потока это история про срыв и выздоровление, а для комиссии это графа «допущен в обход порядка». Сдай весеннюю сверку так, чтобы к ней нельзя было дописать ни одного вопроса. Ни по силе, ни по форме, ни по свидетелям. Когда появится — она будет безупречной, за подписями, и спорить с ней по написанному будет нельзя, только по несказанному. — Джеймс посмотрел ему в глаза, прямо, без торговой прокладки. — Я услышал это в доме краем — мне не докладывают, я младший. Но слышу я хорошо, меня этому тоже учили с пяти лет.

— А Лисса? — спросил Сэт. — Ты сказал: перебежчица Наоке. Её тоже будут… оформлять?

— Наоке разберутся со своей кровью сами, и разберутся громко — у долины свои порядки, комиссии там не нужны. — Джеймс качнул головой. — Мой совет в её сторону прост: не вставай между домом и кровью. Там перемалывает и правых, и сильных, и посторонних — посторонних первыми.

— Она мне не посторонняя.

— Знаю. Потому и говорю заранее.

— И ещё, чтобы ты понимал, что я не с пустыми руками. — Джеймс сказал это нехотя, как выдают лишнее. — Комиссии кормятся свидетельствами. О твоём срыве осенью их лежало три. Теперь лежит одно: двое свидетелей на этой седмице вспомнили, что стояли далеко и видели плохо. Не благодари — мне нужен чистый образец, порченый мне без пользы.

— Ты…

— Я разговаривал. Разговаривать я умею. — Он поднял ладонь, закрывая тему. — Третье свидетельство трогать нельзя: оно честное. Честные пусть лежат, с честными спорит только дурак.

— Зачем это тебе?

— Три причины, по весу. — Он выпрямился; перечислять ему было привычнее, чем признаваться. — Первая: на тебя ушло полгода моего внимания, а я не бросаю работу на середине. Вторая: если тебя оформят недоразумением, я никогда не получу своей графы, и карта моя останется кривой до конца дней. Третья… — Джеймс запнулся, и было слышно, как ему не хочется договаривать. — Третья в том, что мир, где тебя оформят, мне самому не нравится. Я удивлён этим не меньше твоего.

— Четвёртой не будет?

— Четвёртая пока не формулируется. — Джеймс глянул на него быстро и почти с досадой. — Когда сформулируется — узнаешь первым. Подозреваю, это будет уже по твоей части, не по моей.

— Почему ты принёс это мне, а не мастеру Сэки?

— Потому что Сэки — сторона. — Джеймс ответил без заминки: и это было обдумано. — Его слово в будущей комиссии заранее ослаблено: наставник выгораживает ученика — что тут слушать. Его молчание будет весить больше его слова — надеюсь, он сам это понимает, а если нет, то поймёт. И второе. — Он помедлил. — С людьми, которые видят меня насквозь без моего разрешения, я разговариваю только по необходимости. С тобой необходимость возникла. С ним — нет.

Он поднялся, оставив отвар недопитым, и уже стоя сказал последнее — тише и суше прочего:

— Идёт к тому, что нам, возможно, придётся стоять рядом. Мне это противно, тебе, полагаю, тоже. Неприязнь — честная основа, на ней хотя бы ничего не построено лишнего. Держи своих считаных людей ближе — шестеро за твоим столом и есть твой дом, а дома в бумагах топят поодиночке. И не давай поводов: недоразумение оформляют из поводов, из воздуха оформлять означает стараться втрое лучше, за такое берутся реже.

Джеймс наклонил голову на ту же необязывающую глубину и вышел — серый, без единого сокола, и рынок сомкнулся за ним, как вода.

До вечера Сэт носил разговор в себе и раскладывал его по полочкам, как раскладывал всё: что сказано, что показано, что оставлено недосказанным нарочно. Выходило тревожно и чисто: Джеймс не солгал ни разу — новое зрение подтверждало это на каждом его слове, — но и правду он отпускал взвешенными долями, как отпускают со склада. Рассказать столу следовало, но только после рекорда, когда пройдёт борт из долины и станет видно, какая из двух туч ближе. В груди при всём этом было тихо: у спящего не нашлось мнения о Джеймсе Съенто-Пачине, и Сэта такое разделение труда устраивало.

За ужином он молчал о разговоре, и стол F7 его молчание уважил — только Токей после еды кивком отозвал в сторону и без спроса взял его правую руку в свои.

— Немота?

— По краю держится. У большого пальца.

— К третьему дню сойдёт. — Токей повернул ладонь к свету, надавил, следя за лицом. — Если к третьему не сойдёт — это уже не ожог, и тогда разговор у нас будет другой. Покажешь послезавтра.

О том, от чего был ожог, он не спросил ни словом — лекарская его деликатность всегда знала, где кончается рана и начинается чужое.

Позже, у себя, Сэт вытащил из-под койки рулон, который не разворачивал с турнира.

Чешуя развернулась с тихим сухим шелестом — матово-серая, без единого блика, сегмент к сегменту; у груди, там, где пластины ещё тогда сошлись сами собой в двойной слой, полотно казалось чуть плотнее, и Сэт провёл по этому месту ладонью, не отвечая себе, зачем. Приз двухсотого турнира. Работа мастерских дома Сэндо — теперь он знал это твёрдо и знал, что Рэйдзи знает тоже. Судзу тогда сказала про такие вещи два слова, и оба сегодня встали в полный рост: защита. И мишень.

— Примеряешь? — Лисса стояла в дверях, стучать в F7 было не принято.

— Вспоминаю.

— Вспоминай быстрее. — Она прошла, села на край койки, тронула серый сегмент пальцем, и полотно под пальцем на долю мгновения окаменело и отпустило. — Раз уж такие, как Съенто-Пачин, начали поить тебя чаем.

— Ты знаешь?

— Купол маленький. — Лисса пожала плечами, но глаза у неё были невесёлые. — Съенто-Пачин ручаются за грузы половины орбиты, их слово в порту весит больше иной печати. Если из такого дома человек приходит сам, без цветов и без свидетелей, — значит, дело у него либо очень личное, либо очень плохое. Что он хотел?

— Понять, почему я выигрываю. И предупредить, что этого не простят.

— Хоть один честный. — Она посидела ещё, глядя на серое полотно, потом поднялась. — Убери. Носить пока рано. Но чистить — пора. Сухой ветошью, по сегменту, вдоль жил — и не вздумай маслом: проводящие жилы глохнут.

— Откуда ты знаешь, как её чистить?

— Я выросла среди вещей, которые нельзя портить, — сказала Лисса уже от двери, и прозвучало это ровно настолько горько, насколько она позволила.

На предплечьях полотна темнели гнёзда, и в гнёздах, вставшие ещё тогда «как родные», ждали своего накладки Корча — единственное в этом призе, что было старше самого Сэта в Академии.

Сэт скатал чешую по старым сгибам рулона и, укладывая её под койку, привычно тронул нагрудный карман — там, плечом к плечу, лежали оба рыцаря, деревянный и мыльный. Привычка была старше любых правил и старше всех сегодняшних слов, от неё, как всегда, стало проще.

К ночи купол укладывался, как укладывался всегда: свет по ярусам оседал до дежурной синевы, шаги редели, и слышнее делалась вода за стеной.