Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ) - Каин Константин - Страница 32

Про Лиссу никто ничего не спрашивал, и она ничего не объявляла. Просто в первое утро каникул выяснилось, что она не знает, что с ними делать. Раньше это решалось без неё: конец луны — борт на юг, долина, дом, где жило пятнадцать поколений и где расписание каникул составлено, кажется, раньше, чем родился первый из пятнадцати. Теперь борт на юг ушёл без неё, и Сэт видел, как она стоит утром посреди пустого двора со своей идеальной выправкой и первый раз в жизни не знает, куда себя деть. Цена бумаги с печатью школы догоняла её не в день совета — вот в такие утра.

Дом, из которого её вычеркнули, был больше одной долины: это его Рыцари в эти дни разворачивали над террасой дорогу на Землю. И Сэт впервые подумал, что бумагу с печатью школы, отрезавшую Лиссу от дома, читали, верно, и на том конце этой дороги — у Наоке, что живут на Земле.

Вечером она пришла к столу F7, села и спросила — небрежно, слишком небрежно:

— Ну и что тут у вас делают на каникулах?

— Едим, — сказал Токей.

— Растём, — сказал Оки.

— Остаёмся, — сказал Сэт, и Лисса посмотрела на него, помолчала и кивнула, как кивают на пароль.

Днём Сэт работал в пустых залах, и пустые залы оказались отдельной наукой.

Он привык класть базу в общем гуле: детский угол жил дыханием двадцати работающих, и гул этот, оказывается, всё время что-то держал — темп, границы, самолюбие. Теперь зал отвечал ему одному. Каждый повтор возвращался эхом от дальней стены, и в эхе было слышно то, чего не слышно в гуле: неровность дыхания на шестом повторе, ранний доворот кисти, собственную усталость за два повтора до того, как она приходила. Пустота работала строже Сэки. К концу первой седмицы каникул Сэт держал шесть русел и знал о своей укладке больше, чем за всю луну до того.

А ещё в пустом углу обнаружилось, что учить некому. Младших разобрали борта, кураторы ушли со сменами, и полная норма Оки, объявленная за столом, на второй день упёрлась в простое: связку без старшего ставить нельзя, а старших нет. Оки пришёл к Сэту с этим как с государственным делом, и Сэт, семь русел которого не годились ещё ни на один показ, впервые в жизни встал у чужого жёлоба с другой стороны.

Оказалось — он умеет. Не так, как Сэки: без сорока лет и без права на «слушать один раз». По-своему: он видел. Он смотрел зрением, как Оки ведёт малый фьёр, и говорил не «неправильно», а где именно: «доворот на волос ранний», «дыхание ломаешь на шестом», «здесь ты бережёшь правую, а беречь нечего — я смотрел». Оки слушался его так, как не слушался, пожалуй, и кураторов, потому что кураторы говорили «так положено», а этот — «я видел». К концу седмицы малый контур у Оки лёг чище на четверть, по его собственным замерам, занесённым торжественно.

— Ты будешь наставником, — сообщил Оки после одного из вечеров, убирая накладки. Не спросил — записал в тетрадь будущего.

— Я курсант с семью руслами.

— Наставник — это не русла. — Оки застегнул ремешок и посмотрел снизу вверх, серьёзно. — Это когда после твоих слов получается. Я проверял.

Один раз он поднялся в сушильню над оружейными — медленно, с двумя передышками на лестнице, но сам. Лисса ждала наверху, у окна во всю стену, за которым лежали крыши нижнего города и тёмная нитка Эвалы.

— Дошёл, — отметила она. — Двенадцать дней раньше моего срока. Судзу перепишет таблицу.

— Что тут будет?

— Тут будут рассветы. — Она обвела рукой пустое гулкое помещение с рядами старых сушильных рам. — Стены глухие, вход один, с крыши видно все подходы. Тренироваться начнём, когда сможешь держать связку. А пока, — она кивнула на два табурета у окна, поставленных заранее, давно, ещё до его подъёма, — пока тут будут сидеть и смотреть, как встаёт день. Это тоже тренировка. Мне вот даётся хуже связок.

В середине каникул Лисса повела его вниз — «покажу город, в котором живу, раз уж он теперь мой». Нижний город на каникулы не пустел: у него не было каникул, и после гулкого купола его теснота, пар над харчевнями, крик зазывал и запах Эвалы легли на Сэта, как что-то своё, родное. Лисса вела его улицами уже уверенно, здоровалась с зеленщицей, знала, где срезать, — и на маленьком рынке у третьего шлюза остановилась перед лотком со всякой мелочью и долго, непривычно долго для себя, смотрела на простую глиняную кружку с синей глазурью.

— Весь дом пил из родового сервиза, — сказала она наконец. — Пятнадцать поколений. Кружку в нём выбирали по старшинству. — Она взяла синюю, повертела, поставила, снова взяла. — Я сейчас пытаюсь понять, нравится она мне или я привыкла, что нравиться должно другое.

Она купила кружку. Несла её потом через весь город в руках, не убирая, и у сушильни сказала, сама себе, вполголоса:

— Нравится. Моя. Учусь, Миккон, — по одной кружке за раз.

Трансляцию нашёл Оки.

Он влетел в столовую на исходе первой седмицы с новостью, от которой у него дрожали уши: узел связи корпуса на каникулах свободен, очередь из старших не стоит, а сегодня ночью — ночью по куполу, вечером по Земле — идёт четвертьфинал земной лиги, и в паре стоит Кэйн.

— Безмолвный, — уточнил он без всякой нужды, потому что второго Кэйна не существовало.

Смотрели вчетвером, у стола F7, на развёрнутом узле — картинка висела над столом в полный рост, чуть зернистая от расстояния, которое она пролетела. Колизей горел своим отрисованным огнём — тем самым, который Сэт впервые увидел в девять лет, вжавшись в продавленное кресло общей комнаты дома призрения, — и на белом песке, под этим огнём, стоял человек, ради которого он тогда решил всё, что решил.

Кэйн Безмолвный дрался так, как помнил Сэт, и не так.

Помнил он бога. Сейчас, глазами полутора лет Академии и одной собственной руины, он видел работу. Огромную, чистую, страшную работу: Фундамент такой глубины, что у чужих бойцов под ногами будто бы и не было пола, а у Кэйна был. Экономию, рядом с которой Рэйдзи показался бы расточителем. А фирменные паузы Безмолвного — те, за которые его и звали Безмолвным, — читались теперь не как презрение к противнику, а как-то, чем они были: человек слушал. Кого — с такого расстояния было не разглядеть.

— Смотри связку на входе, — говорила Лисса, подавшись вперёд. — Вот. Вот! Он же отдал темп. Сам, своей волей, посреди размена. Я такой ход даже прочесть не берусь…

— А читать нечего, — сказал Сэт. — Тому, кто успевает раньше, темп ни к чему: быстрота у него обычной меры, он попросту начинает прежде, чем противник успел решиться.

— Во втором размене — семнадцать секунд чистого владения, подряд, — Оки писал в тетрадь, головы не поднимая. — Фиксирую, потому что завтра сам себе верить откажусь.

— А вы на локоть посмотрите, — подал голос Токей, тоном человека, который читает чужую лекарскую карту. — Левый, у противника. Надорван ещё с прошлого круга — походка выдаёт. Кэйн выстроил вокруг него всю связку. И бережёт: за целый бой туда не пришло ни одного удара.

— Он его что, жалеет? — спросил Оки.

— Уважает, — сказал Токей. — Жалость тут была бы мельче.

Перед завершающим разменом Кэйн замер — пауза, которую хроники мерили покадрово: три секунды полной неподвижности посреди боя, — и Сэт сквозь мутноватую картинку выхватил то, что для остальных прошло фоном: стойку. Голова чуть опущена, вес ушёл на заднюю ногу, кисти висят свободно — в такой стойке встречают тишину, а не удар, так человек вслушивается в собственную глубину, когда там, внизу, кто-то ходит. Сэт знал эту стойку телом: он сам вставал в неё теперь каждый вечер, перед сном, слушая то, что жило у него в груди. Минуты, за которые свет добегал от Земли до купола, — четверть часа задержки, — зерно казённого узла, и всё-таки на один вдох ему показалось, что человеку на белом песке тоже есть кого слушать в себе и что паузы Безмолвного обращены именно туда, внутрь.

Вслух он этого произносить бы не стал: догадкам с чужой картинки место в тишине. Но к двум вопросам, которые он копил для спящего в своей груди, тем вечером прибавился третий, самый короткий: «Кэйн —?»