Мельница ангелов - Грубер Андреас - Страница 10

– Эта картина изображает Шток-им-Айзен[3]. Вам знакома эта легенда?

Хогарт кивнул, но Татьяна покачала головой, и тогда Боман рассказала ей старинную венскую легенду XVI века – одну из тех, которая, как это часто бывало в те времена, рассказывала о пари с дьяволом. Вспыльчивый кузнец-подмастерье заявил, что выкует замок, который не сможет открыть даже сам дьявол. Он надел железный обруч на дерево, повесил на него замок и бросил ключ в Дунай. Ночь за ночью дьявол тщетно пытался справиться с железным кольцом, в конце концов разгневался и утащил дерзкого подмастерья с собой в ад. С тех пор никому не удавалось снять обруч – даже самому искусному мастеру. Поговаривали, что ни одной человеческой руке не под силу открыть этот замок. И потому со временем возник обычай: каждый подмастерье, прибывавший в Вену и посещавший это место, в память о товарище, унесенном дьяволом, вбивал в ствол гвоздь.

– Этот ствол находится в центре Вены, на Грабене. Теперь он полностью покрыт железом, – закончила свой рассказ Боман. – Благодаря медной пластинке на одном из гвоздей известно, что последний был вбит в 1832 году. Кстати, картина относится к более раннему циклу работ моей сестры, посвященному венским народным верованиям. – Невольно она кивнула в сторону письменного стола.

Там стояла фотография в рамке: на ней Линда Боман была изображена в инвалидном кресле. Позади нее возвышалась высокая женщина в черной столе, положив руку на плечо Боман. От снимка веяло чем-то зловещим – будто за спинкой кресла стоял сам дьявол.

– Это она? – Хогарт указал на фотографию. – Вы поразительно похожи.

– Как это обычно бывает у сестер-близнецов. – На мгновение Боман посерьезнела. – Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди состоялось открытие выставки Мадлен. Ее картины выставляются ежедневно с шести вечера. Если вам интересно, как выглядит искусство на практике и чего ожидать после окончания учебы, сходите туда сегодня вместе с дочерью.

– Галерея Гримбальди? Странное название для выставки живописи.

– Это организатор. Но его помещения слишком тесные – работы Мадлен просто огромны. Поэтому специальная экспозиция проходит в крипте Михаэльскирхе[4].

– Вы тоже будете там сегодня вечером?

– Вряд ли. Моя сестра не очень любит видеть меня на своих выставках. – С улыбкой она отвернулась от Хогарта и обратилась к Татьяне: – Но для вашего портфолио вовсе не обязательно писать такие тяжелые масляные полотна. Если хотите, можете посетить несколько лекций на следующей неделе в качестве вольного слушателя – разумеется, с согласия родителей…

– О, мой отец в разводе, – перебила ее Татьяна.

Боман бросила на Хогарта долгий взгляд, и впервые ему показалось, что она внимательно, с головы до ног, его разглядывает. Пока он гадал, свободна ли преподавательница, замужем или состоит в отношениях, Татьяна уже выдавала самые невероятные подробности о себе и своей семье – сплошь выдуманные.

– С тех пор как моя мать оставила нас и вместе со своей подругой переехала в Амстердам, чтобы там открыть магазин ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, я осталась с отцом… прошло уже шесть лет.

– Татьяна, пожалуйста! – попытался урезонить ее Хогарт.

Она отмахнулась.

– Возможно, от матери мне досталась жажда творчества. Уже в детстве я знала, что хочу добиться в жизни большего, чем, например, работать секретарем в офисе. Вы наверняка можете понять это чувство, когда внутри горит желание делать что-то продуктивное, воплощать идеи, создавать вещи, которых иначе просто не существовало бы.

Боман улыбнулась. Наверняка она не впервые слышала такие восторженные слова от подростка.

– Мой отец механик, он реставрирует ретроавтомобили, – продолжала Татьяна. – В каком-то смысле он тоже творческий человек, но есть разница, если вы понимаете, о чем я.

– Татьяна! – Хогарт схватил ее за руку. – Хватит! – Никогда больше он не возьмет эту девчонку с собой.

– Дайте дочери договорить. – Боман весело посмотрела на Хогарта. – Хорошо, когда молодые люди полны идей и энергии. Большая часть этой эйфории в течение жизни все равно теряется – иногда даже здесь, в академии. Потому что живопись – это тоже ремесло, подобное реставрации ретроавтомобиля: одна треть – вдохновение, две трети – пот. Многие, кто приходит к нам как свободные художники, уходят раньше времени, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла с письменного стола большую фотографию и протянула ее Татьяне:

– Это снимок с прошлогоднего бала академии. В начале осеннего семестра на моем семинаре было двадцать участников. Восемь из них уже сдались.

На фото была запечатлена группа людей самых разных возрастов, каждый либо в костюме, либо в вечернем платье. В центре первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретелях. Рядом стояла женщина, которую Хогарт знал.

– Это ведь супруга прокурора Хаузера?

Боман удивленно посмотрела на него:

– Вы знаете Фридхельма Хаузера?

– Он… – Хогарт осекся. – Его жена ремонтирует свой автомобиль в моей мастерской.

– Как тесен мир, – усмехнулась Боман. – Ректор Приола наверняка упомянул об этом, ведь он придает этому большое значение: среди студентов есть не только художники по призванию, как я их называю, но и несколько представителей известных семей. Анна Хаузер – как раз одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анна Хаузер? Эту женщину действительно так зовут? Теперь он не имел права на ошибку. Главное, чтобы у нее вообще были водительские права.

– У академии хорошая репутация, – попытался он польстить Боман.

– Да что вы! – Она пренебрежительно махнула рукой. – Дело скорее в том, что живопись – это просто увлекательное и притягательное ремесло, независимо от происхождения.

– Как вы пришли к живописи? – прервала ее Татьяна.

– Не хочу вас утомлять, дитя мое, достаточно сказать, что я испытывала такой же порыв, как и вы, но никогда не стремилась к карьере или созданию работ для других, а просто хотела выразить себя. Моя мотивация отличалась от вашей: для меня был важен не сам творческий процесс, а освобождение. Разницу трудно объяснить. В любом случае я изучала искусство, писала диссертацию о Дали, работала ассистентом в академии и к тридцати годам выплеснула из себя все идеи и впечатления, чтобы – как я всегда говорю – стать полноценным человеком. Со временем стремление к живописи угасло, и я все больше и больше посвящала себя студентам.

– Вы почувствовали, что выгорели? – спросила Татьяна.

– Выгорела? – Боман задумалась. – Нет, это не совсем то слово. Скорее, внутри у меня стало пусто. Но пусто – в смысле завершенности. Знаете выражение: рисовать, чтобы жить? К тридцати годам все мои проекты были завершены.

Я исчерпала все темы, которые занимали меня всю жизнь. Как точно сказал Арнольд Шёнберг, искусство рождается не из умения, а из необходимости. А у меня больше не было необходимости рисовать. Осталась лишь возможность передавать накопленный опыт студентам – в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

Хогарт по нерешительному взгляду Татьяны понял, что она не знает, стоит ли задать вопрос или нет, но Боман избавила ее от сомнений:

– Спрашивайте.

– Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.

– Горечь – неподходящее слово, – ответила Боман. – Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению – что тоже создает немало сложностей.

– Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, – согласилась Татьяна.