Вопросы буквоедения - Бару Михаил Борисович - Страница 39

Выйдешь во двор, а тени на снегу сиреневые, мягкие и пушистые, расплавленное жидкое солнце заливает сверкающие сугробы, синички безостановочно, до онемения клювов, клюют каменный шмат сала, чтобы не околеть от холода, сверлящий гул самолета не проделывает в небе аккуратный тоннель, как летом, а откалывает от него огромные ярко-синие ледяные глыбы, и в стылом морозном воздухе так сильно пахнет уже прошедшей, но никак не проходящей зимой, что запаха весны не чует даже собака, выбежавшая погулять во двор и тут же вернувшаяся в будку.

— Ему что, — сказала девушка с ушами в многочисленных сережках, обращаясь к подружке. — Надул трусы и улетел. Ты его видела.

Подружка молча кивнула, и красно-синяя бабочка, татуированная на ее худом плече, сложила крылья.

— Ну и дура, — сказала девушка в сережках и решительно толкнула дверь пиццерии.

Уже и по насту можно ходить не проваливаясь, уже и полевые мыши стали видеть весенние цветные сны вместо зимних черно-белых, уже и от зимних облаков остались одни тонкие сухие оболочки, которые ветер унес к лесу и там разорвал в клочья, уже и поползли по снегу какие-то бестелесные, похожие на соринку в глазу черные мотыльки, уже и старую иву на берегу ручья укутала еле заметная глазу зеленая дымка, уже и рассаду болгарских перцев, стоящих на подоконнике под лампой дневного света пора пикировать, уже и соседские гуси гогочут так, точно они только что прилетели из теплых стран и готовы с голодухи съесть даже соседскую собаку, уже и сам сосед вывел из сарая в первый раз после зимы свой старый, плюющийся сизым дымом, надрывно кашляющий трактор, уже и жена соседа утром жадно глядела на дорогу, по которой вихрем промчался сверкающий черным лаком огромный внедорожник… а весны как не было — так и нет.

Сосулек уже нет. Кончились сосульки. Синиц тоже нет — они все, точно по команде, собрались и улетели домой, в лес. Под их кормушкой, на зернистом прозрачном снегу, все усыпано толстым слоем шелухи от подсолнухов, которые они лузгали с воробьями всю зиму. Ветер сырой, и в воздухе… черт его знает, что в этом воздухе. Обычный весенний воздух, а между тем собака уже вынюхала весь, что во дворе, и теперь рвется за калитку.

Кажется, забыл что-то важное сделать — то ли якорь поднять, то ли паруса… Да нет. Ничего вроде не забыл — таблетки от давления еще до завтрака принял, а остальные сейчас пойду принимать. Якорь… Где-то он валяется. Кажется, в огороде, в теплице. Пленку им прижимали к земле в позапрошлом году. Там и лежит, брошенный. Он уже и в землю почти весь врос. Его так просто не поднять — его выкапывать надо.

Сидишь на кухне, пьешь чай с котлетой, картофельным пюре и соленым огурцом, смотришь в окно на полную весеннюю луну, застрявшую в паутине еще голых веток клена, и все усиливаешься сочинить про нее что-нибудь такое изящное, тонкое и японское, что-нибудь печальное о чувствах, которые ты давно отринул, о пожелтевшем от времени письме, еле слышно пахнущем духами «Опиум», о застывших на ледяном ветру слезах… и тут за спиной как запахнет, как зашипит на сковородке лук… и слезы как оттают, как побегут…

Весеннее утро. Пронизавывающий ветер. Почки, которые еще вчерашним теплым вечером распирало от желания лопнуть, теперь замкнулись в себе, и только на ветке старой, давно сухой березы ни с того ни с сего вдруг вылупился крошечный скворечник — со слепым еще летком, затянутым полупрозрачным пергаментом бересты, и крошечным, едва выступающим сучком жердочки.

Так тепло, что последние сугробы, спрятавшиеся в темных, сырых оврагах, обливаются холодным потом. Набухшие ручьи, раньше впадавшие в самые обычные лужи и считавшие за счастье впасть в какую-нибудь речку-переплюйку, теперь все как один норовят течь в моря, а то и в океаны. На подсохших пригорках малахитово зазеленели прошлогодние коровьи лепешки с деловито снующими по ним насекомыми. Льда на озере, считай, уж и нет. Те из любителей подледного лова, которые никак не могут перестроиться на летний сезон, приносят намороженный дома лед и сидят на нем не дыша, боясь проломить. Никаким буром и, тем более, пешней к нему уже прикасаться нельзя, и потому сверлят в нем лунки аккуратно ручной дрелью, заправляя в патрон обычные сверла по металлу диаметром не более сантиметра или, для крупной рыбы, двух— и даже трехсантиметровые перовые сверла по дереву.

Рыбакам вообще трудно в межсезонье. Перейти на летнюю рыбалку — значит не просто поменять короткую удочку на длинную и валенки на болотные сапоги, а еще и осознать, что водку, ледяную по умолчанию, зимой, теперь надо перед употреблением охлаждать. В то смутное весеннее время, когда зимняя рыбалка уже кончилась, а летняя еще не началась, им снятся беспокойные эротические сны с икрой и русалками; при взгляде на расцветающие женские ноги в чулках в крупную сетку рыбак начинает что-то мучительно вспоминать и лихорадочно искать в карманах штанов то ли поплавок, то ли воблер…

Даже малые дети знают, что сидеть под старой сосной на опушке леса и слушать, как под ветром шуршит отшелушиваясь прошлогодняя кора, как деликатно стучит по стволу невидимый дятел; думать о том, чьи в лесу шишки, растирать между пальцами и нюхать молодые сосновые иголки; смотреть, как блестит новая, с иголочки, весенняя паутина, как высоко-высоко между тонкими ветками пролетает крошечный блестящий самолет, огибая то один сучок, то другой, как электрически гудит огромный толстый шмель, как кружит ястреб, высматривая мышь-полевку; прихлебывать из железной обжигающей крышки старого китайского термоса крепкий цейлонский чай с добавкой темного доминиканского рома и покуривать английскую трубку, набитую жгучим датским табаком, можно бесконечно до тех самых пор, пока тебе не позвонят по внутреннему телефону прямой связи и не спросят: «Ты куда пропал? Где тебя второй час черти носят? Кто картошку будет сажать? Пушкин?!»

— Ты, Саня, какой-то посвежевший, — сказал человек с измятым лицом другому человеку с розовой полуголой головой, покрытой редкими белесыми кустиками. — Не бухал, что ли?

— Болел я две недели. Лежал, — ответил извиняющимся тоном человек с кустиками на голове. — Не выходил.

Майской ночью выйдешь в сад, посмотришь на небо, усыпанное звездами и жемчужными лепестками цветущих яблонь, послушаешь, как заливается и никак не зальется соловей у пруда, как хор лягушек квакает о том же, как жалобно скрипит дверь дачного сортира на участке соседа, потрогаешь ладонями остывший самовар в беседке, посмотришь, как блестит в траве горлышко бутылки из-под красного вина, как чернеет тень от граблей, поежишься от холода, подумаешь о том, сколько миллионов и десятков миллионов людей этими же самыми словами описывали майскую ночь, плюнешь в сердцах, попадешь случайно на вязаную шаль, которую жена велела тебе занести в дом, скажешь сам себе «это не я» и пойдешь спать.

Теперь, в последние дни весны, даже те куколки, которые не успели похудеть к лету, хотят превратиться в бабочек. Даже бледные, даже толстые и даже бесформенные личинки украдкой примеряют разноцветные крылья. Сделав несколько неловких взмахов, они откладывают крылья в сторону и пытаются приладить другие, на два размера больше. Или, оставив крылья насовсем, приставляют к мощным жвалам тонкие и изящные, черного бархата, спирали хоботков.

Недавно проснувшиеся после зимней спячки бабочки павлиний глаз летают медленно, точно с похмелья, хлопая заспанными голубыми глазами. Крапивницы уже отложили яйца и теперь просто дружат, перелетая друг за другом с цветка на цветок. Везде и повсюду носятся мотыльки — белые, голубые, бледно-зеленые, перламутровые, полупрозрачные и совсем прозрачные, похожие на порыв ветра, на воздушный поцелуй с крыльями, на вздох, скрепленный на живую нитку одной или двумя радужными прожилками, тремя крапинками, тонкими усиками, лакированными бусинками глаз, напоминающие желание или мечту — глупую, несбыточную, у которой нет ни оснований, ни причин не только для полета, но даже и для самого существования, которой жить всего-то три минуты до следующего порыва ветра, но она все равно летит, машет крыльями и переливается всеми цветами радуги, точно мыльный пузырь, выдутый ребенком.