Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 9

Русалки, девушки из забытой сказки, принадлежат романтическому загадочному миру. Морские дивы, бесконечно одинокие в мире людей. Так же как, по большому счету, и я сам. Потому, наверное, меня так и тянет к ним.

Женщина — море, пучина, мужчина — ныряльщик за жемчугом!

В чем главная правда ундины, в чем ее сущность? Каковы зримые очертания этих женщин, пришедших с зачарованных островов — зачарованных, а как же иначе? — у берегов которых, на пляжах — конечно же, золотистых — водятся потрясающие русалки, расчесывающие гребнем — без сомнения, перламутровым — свои блестящие волосы? Кому удастся пересечь широкий туманный океан, окружающий зачарованные острова, и добиться нежной дружбы с языческими полунимфами — полуземными созданиями?

Высокие, очень высокие, с необычной грацией женщин другого, мало нам знакомого человеческого вида. Но все ли высокие представительницы слабого пола обязательно ундины? Нет, конечно, нет. Мы, посвященные, одинокие путники, бредущие по планете в поисках своей единственной русалки, ундинофилы, готовые обнять ее и навсегда уснуть в неземных объятиях, мы все давно сошли бы с ума.

Но тогда кто они? Ни красота, ни рост девушки не являются обязательным признаком, гарантирующим наличие древнего гена коварной морской дивы.

Может, упростить поиск и отсечь вульгарных? Нет, вульгарность не исключает присутствия таинственных черт ундины: странной завороженной грации, неуловимой, гибельной, неземной, даже чуть звериной, нечеловеческой прелести, которая отличает их от других наших знакомых. Рабская зависимость от обычных пространственно-временных и причинно-следственных связей — вот в чем главное отличие земных женщин от русалки, живущей вроде бы здесь, рядом, а на самом деле — в другом измерении, на неведомых островах с замороженным временем, куда нам путь заговорен с начала веков, с момента изгнания Адама и Евы из рая, на островах, где милая моему сердцу ундина играет с себе подобными, говорит с ними на праязыке эльфов и где ее мысли передаются другим русалкам без использования топорных по своей природе слов и звуков.

Сколько лет ундина остается ундиной? Не знаю, для меня это до сих пор тайна за семью печатями. Вначале меня интересовали только сверстницы. Потом — сверстницы или девушки помоложе. Может быть, слегка старше — раньше и такое бывало, теперь нет.

Когда мы встретились с Аной, мне было сорок пять, ей — тридцать два. Сейчас ей тридцать семь.

Интересно, что происходит с ундиной в сорок? А в пятьдесят? Сохраняет ли она свою дикую, своенравную прелесть? Я не видел Ану два года. Похожа ли она на ундину, как прежде?

Русалки не прощают предательства. Однажды храбрый рыцарь Гульбрант заблудился в лесу и вышел к морю. В хижине бедного рыбака увидел его приемную дочь Ундину и без памяти влюбился. Она согласилась на брак и ради любимого отказалась от дара бессмертия. Гульбрант клялся в вечной любви и обещал морской деве: «Дыхание каждого моего утреннего пробуждения будет залогом любви и верности тебе!» Клялся… А потом изменил. И Ундина отомстила ему: «Пока ты бодрствуешь, дыхание будет при тебе, но как только уснешь, дыхание покинет твое тело и ты умрешь». Живет ли еще в моем сердце Ана, не изменил ли я ей? Не покинет ли меня мое дыхание, когда я усну?

От своего племянника-школьника, заблудившегося в пубертате, я узнал о нынешней классификации девчонок: ботанки, широкие и шкурки. Тинейджеры не объясняют, что скрывается за этими кличками, попробую дать свое толкование.

Ботанки — преданные идеям прилежания и ревностного отношения к своим служебным и учебным обязанностям, в общем, хорошие, умненькие и не очень умненькие девочки.

Широкие — обычные девочки, некоторые — с косичками; некрасивые, или хорошенькие, или даже смазливые; заурядные или очень толковые; нескладные, мешковатые или ловкие, подтянутые; пухленькие или голенастые; с круглыми животиками, ножками иксиком, гадкие пышки или костистые худышки, с пупырчатой холодной кожей, с красными хотимчиками.

И наконец, шкурки. Что можно сказать о шкурках? Шкурки — они и есть шкурки. О них можно и должно много говорить. Можно и не говорить — все и так ясно.

Потом все эти нимфетки могут расцвести и превратиться в простенькие ромашки или в настоящие домашние орхидеи, а то и вообще стать дивными звездами, вызывающими всеобщий интерес и вожделение представителей сильной половины человечества.

Берем среднестатистического — как его вычислить? — обычного, нормального самца хомо сапиенс. Даем фотографию девочек из одного класса. Выпускниц вуза. Фото группы девушек типа офисного планктона, женского коллектива сотрудниц клиники в белоснежных халатах, подтянутых приемщиц у стойки ресепшен автоцентра, прилизанных сотрудниц банка. Просим ткнуть пальцем в самую хорошенькую. Он не всегда покажет ундину. Ундин мало. И они маскируются. Могут замаскироваться под любую: под ботанку, под шкурку, даже под широкую.

Чтобы увидеть, распознать эту разящую наповал, властную нимфу, надо иметь особо чувствительное сердце, огромную чашу, наполненную опытом скрытого страдания и затаенной тоски. Быть художником от рождения и немного сумасшедшим. Надо, чтобы в глубине чресл кипел и пузырился флакончик с языческим ядом, доставшийся нам по наследству с древнегреческих времен; чтобы огонь от него струился по чуткому хребту и чтобы его вспышки закрывали иногда красными сполохами твои глаза; чтобы в голове темнело от спорадических ударов сладострастной боли, вечно пылающей на кончиках пальцев, на горящих, пересыхающих губах, и там, там, везде, в том числе внутри, откуда, облизываясь, извиваясь и шипя, тянется ядовитая спиральная лента поднимающейся кундалини. И если в тебе это есть, тогда ты узнаешь ундину, спрятавшуюся под обычной внешностью среди обыкновенных женщин.

Ундины, конечно, довольно высокие. Хотя и не обязательно. Есть и среди них не очень рослые — не коротышки, конечно, но не выделяющиеся ростом среди обычных женщин. Но чаще она все-таки высокая. А остальное — как это объяснить? Обтянутое нежной кожей сухое лицо с острыми скулами, небольшим прямым носом и резко очерченным, решительным ртом, лебединая шея, острые локти и коленки, втянутый живот, сильные бедра и развитые, красивые плечи. И то, что обычно скрыто: необыкновенной красоты сердцевина, женское естество, отшлифованное, лишенное всего избыточного, доведенное до абсолютного совершенства. Вокруг ее земного тела под воздействием неизвестных нам, скорее чертовских, чем ангельских сил с хрустальными переливами дробится и ломается пространство. Есть еще много всего другого, не могу перечислить — не дают отчаяние, позорная неловкость, затянувшаяся до взрослого возраста юношеская рефлексия и бесконечная нежность, ком в горле и слезы раскаяния — в чем, собственно, раскаяния? — слезы стыда и счастья.

Вы скажете, что признаки русалки слишком необычны, их легко заметить, легко распознать? Нет, нет и еще раз нет. Рост, худоба, подтянутость — но это еще не все, это еще не нимфа, еще не дива речная или озерная. Что же главное мы должны увидеть и ни в коем случае не пропустить — может быть, предчувствие счастья?

Так и пребывает ундина, неузнанная, неоцененная, среди обыкновенных, пусть и очень милых женщин, сама не сознающая своего глубинного генетического отличия, но ощущающая собственную сказочную, нордическую магию.

Моя юная жизнь долгое время была разделена надвое длинной продольной трещиной. Почему-то теперь любят причину конфликта человека с самим собой определять на иностранный манер: «когнитивный диссонанс» и точка! Зачем нам использовать не очень понятную и ничего не объясняющую латынь? Куда проще сказать по-русски: «Сознание героя оказалось раздвоенным, он жил одновременно в двух мирах».

Эта трещина была во мне лет до тридцати, может, чуть дольше. Время лечит. Время и женщины. Время лечило меня. Но окончательно излечила Лера. Во всяком случае, мне казалось, что окончательно. Края раны сомкнулись, трещина заросла. Русалки таились еще в моем сердце, но они существовали скорее как неясный мираж, как подобие чудесной детской сказки, как мечта о заоблачных вершинах счастья, которые, может, и существуют где-то, но недоступны простым смертным.