Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 71

— Вы хотите сказать, что не верите в теорию естественного отбора Лайеля и Дарвина? Не желаете признавать, что бедные родились в классе бедных не случайно, а по закону природы, так же как и животные рождаются в своих классах, одни — в классе птиц, другие — в классе насекомых? Вы один из самых оголтелых социалистов!

Викторин с трудом сдерживала смех. Она без стеснения рассматривала и сравнивала их. Филипп — седовласый, худощавый, с высокомерной осанкой и по-своему красивый: сгусток энергии, воплощение человека действия. Эдуард на голову выше своего визави, светловолосый, плечистый, спокойно и твердо стоящий на ногах, напоминающий огромный дуб, вросший в почву Фонтенбло. Какие они разные! Один — мыслитель и создатель шедевров искусства, другой — человек дела, предприниматель и коллекционер, один — просто любящий женщин, которые сами охотно ему отдаются, другой — цинично покупающий их.

— Скажи же мне все-таки, кто тебя пригласил? — спросила Викторин у Эдуарда.

В это время к ним подошла принцесса Матильда в великолепном платье из бирюзового атласа с блестками, на ее шее сверкало бриллиантовое колье, каждый камень в котором был почти с голубиное яйцо.

— Bonjour, Викторин, bonjour, дорогой Филипп, — произнесла Матильда и кокетливо улыбнулась Эдуарду. — Не пора ли нам занять свои места?

— Вы вдвоем? — искренне удивилась Викторин.

— Невероятно, не правда ли? Да, да, он сегодня мой, дорогая. И не надо быть такой ревнивой, — Матильда похлопала ее по плечу и увела Эдуарда.

На сцену вышел церемониймейстер, объявивший начало концерта. Заметив Викторин, Бисмарк стал пробираться сквозь толпу прямо к ней.

Таким образом, Филипп и Бисмарк сидели по обе стороны от Мёран. А в первом ряду прямо перед ними расположились Луи-Наполеон и Евгения, рядом с ними восседали король Нидерландов и посол Сиама в красной шелковой тунике и черных кюлотах[117].

Восторженные аплодисменты встретили появление на сцене обаятельного Иоганна Штрауса. Все разом затихли, когда он запрокинул голову, бросил надменный взгляд на оркестр и поднял скрипичный смычок[118], чтобы начать исполнение «Вальса Второй империи».

Викторин посмотрела на Эдуарда. Тот сидел с закрытыми глазами и, видимо, вместе с музыкой уносился в мир грез, отблеск которых отражался на его лице. Рука Матильды в белой перчатке касалась руки Мане. Выглядело это так, будто она считала его своей собственностью. Увиденное выбило Викторин из колеи. Она в волнении раскрыла веер и стала обмахиваться им. Бисмарк принял это как условный знак ему и встал. Все поворачивались, чтобы поглазеть на внезапно устремившегося куда-то прусского министра иностранных дел. Заметила его маневр и императрица Евгения, мимо внимания которой не прошло и то, что Викторин также вскоре поднялась и покинула свое место.

Она пересекла сверкающий черным и белым мрамором вестибюль, потом коридор с колоннами и оказалась в дальнем крыле дворца. Викторин не знала, какая из многочисленных дверей ведет в музыкальный зал. Стук ее каблуков эхом разлетался по пустым комнатам, пока она не остановилась, чтобы заглянуть в следующий дверной проем, и увидела наконец музыкальный зал, темноту которого с трудом пробивал мерцающий свет бронзовых торшеров и люстры из горного хрусталя. Ряды золотых венских стульев и диваны замкнули полукруг неглубокой ниши, в которой располагалась сцена. Из темноты явился Бисмарк.

— Я боялся, вы не придете, Викторин, — сказал он по-немецки и грубо притянул ее к себе. — Полагаю, вас тянет к мужчинам, обладающим властью, — он взял ее лицо в свои большие, шершавые руки.

— Ваше сиятельство, любая женщина будет обожать человека, способного изменить историю.

Бисмарк наклонился, чтобы поцеловать ее грудь, Викторин с отвращением наблюдала, как опускалась его блестящая лысина.

— Человек не властен создавать поток событий, фройляйн Мёран, — сказал министр. — Он может лишь плыть в потоке и пытаться регулировать его течение.

Викторин взглянула в холодные серые глаза пруссака, опустилась на колени и мягко толкнула его на диван.

— Это и есть «Наполеон на валах».

Полночь, вспорхнула бабочкой и угасла.

Концерт давно закончился, гости потягивали шампанское из хрустальных бокалов. Филипп и Викторин отошли в сторону, чтобы поговорить наедине. Филипп был в превосходном настроении, в нем не чувствовалось ни ревности, ни сожаления оттого, что Викторин изменила ему.

— Посмотри, что он дал мне, — Мёран показала герцогу золотое кольцо с гербом Бисмарка. — После того как мы закончили, он закурил и стал рассказывать мне о поразительных вещах.

— О какого рода вещах, любовь моя?

— Он хвастался успехами в объединении Германии и говорил о том, что это является важным предвестником победы над Францией.

— Победы? Что он имел в виду?

— Войну, — жестко сказала Викторин.

«Минута моего триумфа», — подумала она, наблюдая за тем, как побледнело лицо Филиппа.

— Что он еще сказал?

— Пригласил меня в Берлин, где повсюду слышна тяжелая поступь марширующих солдат и скрип осей огромных пушек. По его словам, он обладает армией в полмиллиона человек, которая в любой момент готова перейти границы Эльзаса и Лотарингии.

Филипп стал похож на человека, сбитого каретой.

— Луи-Наполеон говорит о разоружении, в то время как Бисмарк… Боже мой, мы же совершенно не готовы. Император должен быть предупрежден…

Покинув Филиппа, Викторин вышла на галерею. Ночное звездное небо и свежий лесной воздух немного успокоили ее. Был виден весь дворец, десятки окон светились за тонкими шторами.

За каким из них Эдуард? Воображение рисовало ей картину того, как он занимается любовью с Матильдой. Это видение упорно не желало исчезнуть из ее сознания. Викторин смотрела вдаль, там, за огромными темными пространствами в ледяных лучах луны морозно мерцало озеро.

«Кто-то сказал, что время от времени шлюхи направляют дела королей», — подумала она и грустно усмехнулась. Ее не вдохновляла подобная перспектива, ей хотелось держаться подальше от «дел королей».

Когда-то Викторин читала о диком ребенке, воспитанном волками. Ребенка спасли, вернули в цивилизованную жизнь, но он убежал обратно в лес. Она ощущала себя этим ребенком, ей хотелось убежать.

На следующее утро, веющее прохладой, Викторин пила кофе на открытой террасе с видом на сады Ленотра[119]. Ей не давала покоя мысль об Эдуарде и Матильде. Подумать только, она собиралась поделиться с Мане удивительным открытием, рассказать, кем оказался ее отец. О чем она только думала, когда бежала в его студию, почему вообще решила, что ему есть хоть какое-то дело до нее? Чего она ожидала? Что он разделит с ней ее радость? Какая глупость! Заботы Викторин волнуют его не больше, чем Филиппа. Нет, она ничего не станет рассказывать о себе ни ему, ни кому-то другому.

Подошел Андре и присел за ее столик.

— Помнишь, Эдуард настаивал, чтобы я не боялся быть самим собой? Думаю, это мне удалось. Однажды вечером в мое открытое окно влетел вальс Шопена. Музыка слышалась из квартиры, находившейся как раз над моей, туда недавно въехал новый жилец Эрик Шевалье, студент Парижской консерватории. Если бы ты видела его — теплая улыбка, светлые глаза, длинные волосы красиво спадают на воротник. Меня ни к кому так сильно не влекло с тех самых пор, когда я впервые встретил Эдуарда…

Появилась принцесса Матильда и беспардонно прервала его взволнованную исповедь.

— Позвольте присоединиться к вам? — она рухнула на стул. Взгляд ее был затуманен, волосы спутаны, а шлафор свободно завязан на талии.

Повисло неловкое молчание.

— Боже, как болят мои бедра, я с трудом хожу, — продолжала Матильда. — Он действительно самый удивительный!