Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 56

Она в ответ сжала его руку.

— Я так рада, что ты здесь! Ты единственный человек в этом доме, кого мне хотелось бы сейчас видеть.

— И только мы с тобой, Викторин, в отличие от других, еще далеки от своего столетнего юбилея, — ответил Андре и кивнул в сторону седовласых матрон и лысеющих аристократов. — Как ты думаешь, смогут ли эти окаменелости выползти на танцы после обеда?

— Дамы и господа, прошу к столу, — объявил дворецкий.

В столовой все шло своим чередом, пока ход ужина внезапно не был нарушен слугой, доставившим срочное сообщение для Викторин. Она прочла записку, поднялась и извинилась перед гостями. Все головы повернулись к ней, пока Викторин проходила вдоль длинного банкетного стола. Она остановилась возле стула Андре и что-то шепнула ему на ухо, а затем устремилась к герцогу, сидевшему во главе стола.

— К сожалению, Филипп, я должна вас немедленно покинуть, — сказала она.

Стул под Филиппом скрипнул, герцог вскочил и возмущенно схватил ее за руку.

— Что случилось?

Гости переглядывались, некоторые ухмылялись — их явно забавляла скандальная сцена.

— С Бодлером несчастье. Он тяжело болен… — Викторин высвободила свое запястье.

— Вернись к столу. Ты не можешь прямо сейчас встать и уйти, — прошептал де Морни, захлебываясь от бешенства.

— Я ухожу…

Викторин вышла из комнаты. Расстроенный Андре побежал за ней. Она с силой распахнула двери, дежурившие в вестибюле лакеи заполошенно вскочили.

— Подайте мне плащ! — приказала Викторин. — И поручите конюху подготовить экипаж. Быстро!

Парижское небо дождило, дул порывистый ветер, срывавший цилиндры и флиртующий с юбками.

В гостиной на улице Моцарта Джулия играла на фортепьяно столь любимого Бодлером Вагнера. Жанна Дюваль, прекрасная креолка, любовница Шарля, сидела рядом с Джулией на скамейке перед инструментом. Жанна поднялась, чтобы обнять Викторин и Андре.

— Я так рада, что вы с нами, — сказала она.

Джулия выглядела уставшей и бледной.

— Это началось сегодня утром, ему стало плохо, лицо покраснело, а дыхание сделалось прерывистым.

— Я ничего не знала, я была на приеме, который устроил Филипп… — произнесла виновато Викторин.

— Это яд инфекции, он попал в головной мозг. Шарль заразился давно, много лет назад, и все вроде было спокойно, но утром стало лихорадить, и его состояние очень нас напугало, — сказала Джулия. — Доктор был здесь весь день и только что ушел.

Открылась дверь спальни Бодлера. У Викторин перехватило дыхание — перед нею был Эдуард. Прошло так много месяцев, она забыла эффект его неотразимого магнетизма, ту печать гения, которую он нес столь естественно, будто это был не отпечаток перста Божьего, а просто старая удобная шляпа. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Во взгляде Эдуарда Викторин увидела выражение бесконечной нежности. Внезапно что-то в его лице изменилось.

— Как же это мило с вашей стороны, мадемуазель Викторин, что вы нашли возможность и выбрали все-таки время в вашем напряженном светском графике, чтобы навестить старых друзей.

— Пожалуйста, не надо, Эдуард. Я пришла, как только узнала о болезни Шарля.

Из спальни раздался слабый голос Бодлера:

— Кто остановил музыку? Играйте, пожалуйста, играйте, черт бы вас всех побрал.

Джулия продолжила играть.

Кожа Бодлера напоминала древнюю пергаментную бумагу, серые щеки запали. Он лежал в постели, вокруг — листки с черновиками, на столике рядом — перо и чернильница.

Бодлеру с трудом удалось приподняться.

— Викторин… Андре… Вам не стоило приходить.

— Вот, значит, Шарль, что любовь делает со всеми нами. Ну, я надеюсь, она хоть стоила того, старый развратник? — Андре наклонил набок ночной колпак Бодлера, придав ему вид лихой пиратской шапки «Томми Шенди»[86].

Бодлер попытался улыбнуться. Потянулся к руке Викторин.

— Какая ты все-таки молодец. Я слышал о сегодняшнем лоншанском приеме. Приглашение на императорский прием — совсем неплохо для маленькой лоретки из Сен-Руль[87].

— Мой бедный, мой дорогой, — она подсунула одеяло под подбородок Бодлера и поцеловала его горячий лоб.

— Эдуард… Ты его видела? — спросил Бодлер слабым, похожим на шепот голосом. — Он не может без тебя писать картины. Ты ведь знаешь. Прости его, вы должны помириться. Сделайте это ради меня.

Она кивнула. Слезы застилали и жгли глаза, ей было больно видеть в таком беспомощном состоянии человека, который обычно напоминал ей величественный готический храм с прекрасной органной музыкой, звучащей под его сводами. Бодлер будто услышал ее мысли…

— Слушайте музыку сфер. Где моя подружка-трубка?

Викторин поднесла кальян к его губам, он вдохнул опиум, вздохнул и откинулся на спину с затуманенным взором.

— Мы не должны утомлять вас, — сказала Викторин.

— Пришлите сюда Жанну. Она мне нужна.

Викторин вышла из спальни, жестом позвала Жанну войти к Бодлеру, а затем оглядела гостиную.

— Эдуард… где он?

Джулия кивнула в сторону библиотеки. Она перестала играть и приподнялась было, но Андре придержал ее за руку, намекая: пусть они встретятся наедине. Джулия неохотно опустилась на свое место.

Викторин нашла Эдуарда в отделанной деревянными панелями библиотеке. Он вытянулся на кожаной кушетке и был полностью поглощен эскизом. Мерцающий свет камина освещал лежащий у него на коленях незаконченный рисунок, изображающий Бодлера в постели. Мане даже не поднял головы, когда она вошла.

— Не могу поверить, как он изменился, — сказала Викторин.

— Мы все изменились, не так ли?

Она подошла к кушетке и села рядом с художником.

— Бодлер никогда не испытывал, подобно другим поэтам, желания подниматься в горы или сидеть у таинственного озера в далеком краю. Он считал, что его рай и ад только здесь, в Париже, — Эдуард наконец поднял взгляд на Викторин.

— Однажды на улице мы проходили мимо его бывшей любовницы. Та с трудом признала Шарля, а он проскандировал: «Скажите же червям, когда начнут, целуя, вас пожирать во тьме сырой, что тленной красоты навеки сберегу я и форму, и бессмертный строй»[88]. В тот день, когда Бодлер встретил тебя, он уже предвидел, что ты покоришь Париж. И оказался прав. Помнишь тот день? Ко мне в студию вбежала одна озорная семнадцатилетняя девчонка и сразу околдовала троих понимающих толк в женщинах французов. Свела их с ума!

Он поднялся и крепко обнял Викторин. Их долгая отчужденность и гневные слова, сказанные когда-то друг другу, показались ей сейчас столь незначительными, что она потянулась к его губам.

— Хочу, чтобы ты… — прошептала Викторин.

Он поднес ее руку к своим губам, целовал кончики пальцев — ноготок за ноготком. Вытащил из ее волос гребень с алмазами и жемчугами и бросил его на пол: волосы распустились и упали тяжелой волной. Затем на ковер соскользнуло ожерелье из бриллиантов и рубинов, украшающее ее шею. В камине потрескивали и шипели угольки. Губы Мане прильнули к ее губам. Викторин задрожала, когда почувствовала, что пальцы Эдуарда скользнули по ее платью. Его руки ласкали ее. В ушах Викторин стучало, она слышала собственное сердцебиение. Чем нежнее он целовал ее, тем отчаяннее она хотела этого. И вдруг запаниковала.

— Нет! — Викторин изо всех сил толкнула Эдуарда в грудь.

Он поднял голову и прошептал, задыхаясь:

— Нам уже поздно пытаться остановиться.

— Но я должна — иначе все разрушится.

— Скажи мне, что не любишь меня, и я остановлюсь.

— Остановись, — сказала она.

Мане поднялся с кушетки, сделал несколько шагов в сторону и прислонился к камину, ища опору. Его плечи вздымались, он пытался отдышаться.

— Позволь мне оставаться частью твоей жизни — как и раньше, — ее голос тоже перешел в шепот. — Я хочу вернуться, и чтобы все было по-прежнему. Можно?