Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 54

Во вторник двадцать девятого сентября тысяча восемьсот шестьдесят третьего года кайзер Вильгельм Прусский должен был прибыть в Париж с официальным визитом. В качестве вице-президента законодательного органа Филипп организовал встречу первых лиц двух государств в Булонском лесу. Он хотел, чтобы визит кайзера стал ослепительным зрелищем для представителей элиты Парижа и ознаменовал начало недели борьбы за Гран-при на ипподроме Лоншан.

Проезжая Елисейские поля в открытом экипаже Филиппа, Викторин, одетая в лилово-белое атласное платье с подобранным ему в тон зонтиком от солнца, ощущала себя неотразимой красавицей. Откинувшись на стеганые шелковые подушечки, она наблюдала за толпившимися зеваками.

Карнавальная атмосфера передалась и пассажирам экипажа де Морни. Вместе с герцогом и Викторин ехали принцесса Матильда, ее женатый любовник Альфред-Эмильен Ньюверкерке и их друг Максим Дюкан, писатель и критик консервативных взглядов, с которым Викторин в свое время познакомилась на Салоне.

— Я побывал вчера в галерее на выставке этих анархистов во главе с Эдуардом Мане! Императору следовало бы высылать им подобных из страны, — ворчал Дюкан. — Альфред-Эмильен, вы без пяти минут министр изящных искусств, неужели ничего нельзя сделать с подобными людьми?

— Однако же, месье Дюкан, — ответила ему Викторин, — безусловно, вы согласитесь, что картины этого, как вы изволили выразиться, анархиста Эдуарда Мане представляют собой притягательную смесь изысканной элегантности и безусловной общественной значимости. Как настоящий мастер, он берет за основу элементы повседневной жизни и на глазах превращает их в тонкую поэзию.

— Поэзия! Разве этим словом можно назвать картину, на которой изображена женщина с ничего не выражающим взглядом, выходящая с гитарой из дешевого кабака и бесстыдно задирающая юбку на потеху прохожим? — Дюкан явно имел в виду первый портрет Викторин работы Эдуарда.

Матильда игриво ткнула его ногу заостренным носком шелковой туфельки и заговорщицки подмигнула Викторин.

— Максим, вы неисправимый зануда. Я, например, просто обожаю современных художников, особенно наделенных привлекательной внешностью.

— Низменный, порочный мир отражается в нравах высшего общества, — ответил Дюкан и качнул скрюченным артритом пальцем в сторону Викторин. — Проститутки становятся деловыми людьми, куртизанки — поверенными в дипломатических переговорах, деловые люди — проститутками и куртизанками. Запомните мои слова, мы живем в ненормальное время — мозг и сердце страны слишком взбудоражены. Общество того и гляди вот-вот взорвется, — и Максим свирепо взглянул на Мёран.

Викторин надеялась, что Филипп придет ей на помощь, но тот отвернулся, делая вид, что рассматривает толпу зевак.

— Откуда вы, юная леди? Боюсь, мы не знаем, какого вы роду-племени, — Ньюверкерке подался вперед на своем сиденье.

— Да, да, расскажите нам поподробнее о своих корнях, — продолжал глумиться Дюкан.

— Меня не интересуют разговоры о прошлом. Я верю только в будущее, — парировала Мёран.

Двое мужчин обменялись взглядами.

Филипп резко сказал:

— Достаточно! Викторин, хватит пикироваться. Давайте лучше обсудим что-нибудь более приятное, например скачки. Я ожидаю, что в конце недели на трибунах Лоншана будет много британцев. Мне бы хотелось, чтобы французские лошадки не оставили шансов их клячам!

Викторин смотрела по сторонам, с трудом сдерживая гнев. Этот Дюкан не достоин даже произносить имя Эдуарда Мане. И Ньюверкерке тоже. Самодовольные снобы, именно таких любят высмеивать ее друзья Мане и Бодлер. Викторин хотела бы оказаться сейчас где угодно, но только не здесь, в одном экипаже с этой несносной компанией.

— Не обращайте внимания на Максима, — прошептала Матильда. — Угрюмый старый козел, он явно недополучил от жизни свою порцию постельных утех, вот в чем его проблема.

Викторин рассмеялась, несмотря на охватившую ее злость.

Экипаж въехал в Булонский лес через Порт Майо. Миновали киоски с праздничными напитками и закуской, обогнули водопад Ла Каскад и остановились у входа в сад Прэ-Кателан. Лакей соскочил с запяток, распахнул и придержал дверцу экипажа. Филипп спустился на землю и повернулся, подавая руку Викторин и Матильде. Викторин замерла, оглядывая огромную толпу.

Дамы прогуливались в платьях, состоявших из множества элементов и украшений, за капотами на их головах тянулись спадавшие на спину разноцветные ленты. Мужчины расхаживали во фраках, в черных шелковых цилиндрах, на их шеях висели бинокли — публика желала разглядеть во всех подробностях прусского кайзера и императора, когда те появятся на возвышении императорской площадки. Официанты сновали взад-вперед с подносами, уставленными бокалами с шампанским, а на фуршетных столах, покрытых белыми узорчатыми скатертями, ждали едоков разнообразные деликатесы. Ветер доносил от кухонных палаток запахи «Креп Сюзетт»[78], шипящих в масле, и теплого шоколадного соуса, подогретого до кипения в элегантных горшочках. Оркестр играл вальсы Штрауса, за эстрадой тянулся луг, а с его противоположного конца от берегов озера Инферьер доносились крики гусей. Филипп, как всегда, все безупречно спланировал. Можно было бы в шутку предположить, что даже сегодняшнее улыбчивое и в меру теплое солнце, приятный легкий ветерок и голубое, бездонное небо, как бы сошедшее с картин Фрагонара, — результат его филигранной организаторской работы.

Де Морни, выступая в роли официального хозяина торжества, приветствовал дипломатических посланников разных стран. Викторин была рядом с ним. Она знакомилась с дипломатическим корпусом: встречала сиамцев, американцев, шведов, представителей других стран. Филипп представил Викторин британским поклонникам конных состязаний, которые говорили о приближающихся скачках в Аскоте[79] со знанием дела и на безупречном французском, и это произвело на нее впечатление.

— Наши молодые кобылки не столь притягательны и быстры, как ваши, — игриво сказал обаятельный молодой англичанин, приблизив к Викторин лицо на явно недипломатическое расстояние.

— Быстрые, дикие и непредсказуемые, — одобрительно засмеялся его друг.

— Обожаю скачки на диких лошадях, — многозначительно продолжал первый, почти коснувшись, как бы невзначай, губами ее щеки. — Люблю первозданный степной аромат, который исходит от подобных лошадок.

Викторин погрозила им пальцем.

— Вы оба очень испорчены.

— А разве в Париже не принято быть испорченным? Испорченность — модный порок, а модные пороки вполне могут сойти за добродетели, — парировал англичанин, перефразируя известное изречение Мольера.

Де Морни — многозначительной гримасой, обращенной к Викторин, — выказал недовольство тоном их разговора и перевел внимание собеседников на только что прибывшую императорскую чету и свиту. За императором Луи-Наполеоном и императрицей Евгенией двигался огромный «хвост» из придворных и фрейлин. Кто-то прошептал, что император выглядит отменно (Луи-Наполеон только что вернулся из Виши[80], где лечился минеральными водами от хронического заболевания мочевого пузыря), другой ядовито ответил, что успешная «терапия», по-видимому, состояла в полночных хлопотах с его нынешней любовницей, пышногрудой и прекрасной графиней ди Кастильоне.

Между тем образовался еще один «хвост»: мужчины выходили с императорской площадки и продирались сквозь толпу, чтобы обязательно побеседовать с самой мадемуазель Викторин. «Добрый день, мадемуазель Мёран!» Они покручивали усы и выпячивали грудь. «Всегда рад вам служить, мадемуазель Мёран!» Кавалеры склонялись в поклоне перед неотразимой куртизанкой и уходили, уступая место новым желающим прикоснуться к ее руке.

Викторин заметила в толпе Андре, который был со своим дядей Вилли. Андре говорил когда-то Викторин, что хотя дядя Вилли и убежденный старый холостяк, но он умоляет племянника познакомить его со знаменитой красавицей мадемуазель Мёран: ведь о ней говорит весь Мейфэйр[81].