Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 46

«Джулия — какая она умница, у нее совершенно мужской ум, — подумала Викторин, — но в мире любовных утех она путник в незнакомой стране без карты местности».

Холодный северный ветер проникал под ее накидку. Девушка плотнее запахнула плащ и, наклонив голову, упрямо зашагала домой.

— Что-то, мне кажется, ты опять напутал. Де Морни звали не Филипп, а Огюст.

— Какая разница? Его как-то звали…

— Потом… Ну никак не смогла бы обычная шлюшка добраться до самого де Морни, сводного брата императора. И еще. Ты говоришь, что эта Макмиллан была другом императора. Она была родственницей императора. Ее первым мужем был один из Бонапартов, вторым — Стенхоуп-Морган… Кем, кстати, она приходится Джулии? Тетей, что ли?

— Какая разница — родственницей, другом? Был, был, был. Ее первым мужем был. Макмиллан была. Матильда была дочерью Жерома[70], между прочим. Кто-то еще кем-то был. Когда-то все было. По идее, следовало бы не повторять так часто: «был», «была». Это признак плохого стиля. А с другой стороны, почему бы не повторять? Был-был — «соловей» по-татарски. Символ красоты, изысканности и одаренности.

20

Ана, Ана, та еще штучка.

У Германа было с ней много проблем. Особенно в первый год их знакомства. Сегодня, например, безмятежно, тепло, доверительно, светит ласковое солнце. А завтра? Завтра все по-другому, небо заволокло тучами, дует резкий порывистый ветер, штормит.

Ана, как Питер, переменчива в каждой мине.

В чем причина таких изменений?

Ана всегда была первой. Первой и единственной! Она не привыкла делить милого друга с кем-то еще. А тут с самого начала нужно было привыкать к другому амплуа. Правда, можно было и отказаться, но она ведь пошла на это, согласилась с тем, что не первая. Пусть любимая, пусть драгоценная. Но не первая. Вторая, явно вторая. У Германа семья, он живет с другой женщиной. В физическом смысле, если можно так выразиться, он Ане не изменяет. Но каждый день бок о бок, заботы, быт, хозяйство — все с другой. А та, другая, — подруга и жена. И вся его личная история была, есть и будет — да, да, не надо закрывать на это глаза, — будет с той, другой.

Герман, конечно, благородная натура, Ана отдавала ему должное… Он не оставит в беде свою Леру. Пятнадцать зим и лет вместе — нешуточный срок, можно сказать — целая жизнь. Ана видела цельность его характера, надежность, определенность, умение подставить плечо. А его несчастную жену жалела. Иногда осторожно расспрашивала Германа, каковы перспективы лечения… Старалась не называть соперницу по имени. Говорила намеками, в безличной форме. Герман тоже не называл Леру по имени: «она, она…» или «наблюдается то-то, врачи говорят, пока прогресса нет, перспективы неясны…».

— Я хочу, Герман, чтобы ты не падал духом. Сопереживаю твоей жене и, поверь, хорошо понимаю ее мучения. Я ведь не какая-нибудь злыдня, пусть у нее будет все хорошо, — часто говорила Ана.

Она хорошо запомнила тот первый разговор, когда Герман сказал, что никогда не уйдет от жены. Он добавил, что готов на любые их отношения, но не может предложить большего, хотя ни за что сам не откажется от Аны, которую искал так долго и наконец нашел. Он примет любые условия, на которые она согласится. Герман любит ее и будет любить, независимо от того, отвечают ему взаимностью или нет. Будет помогать во всем, в том числе и материально. Ана свободна от любых обязательств, свободная женщина. Что бы между ними ни было, она может любить, кого хочет, встречаться, с кем захочет, строить личную жизнь так, как у нее получится. Герман будет рад, если она встретит человека, которого полюбит, с кем почувствует себя спокойной и счастливой.

— Ничего от тебя не требую. Хочу видеть тебя, быть рядом тогда и столько, сколько ты сама захочешь, в любом качестве — нежным другом, любимым братом, просто любимым.

Ответ Аны не замедлил себя ждать, недели через полторы, во время их разговора на другую тему, — вначале коснулась главного как бы мимоходом, вроде бы невзначай, будто речь шла не о самом важном, а потом, как всегда, перешла в решительное наступление.

— Что касается нас с тобой — пусть все остается как есть — но не братом, конечно. У меня уже есть любимый брат. Не скажу, что мне нравится эта ситуация. Принимаю тебя со всеми ненужными мне довесками и кутулями. Но я собственница и не смирюсь с тем, что вторая. Ты не представляешь, как меня бесит, когда ты говоришь: «мы были, мы отдыхали, с нами приключилось…» Зачем повторять это ужасное «мы, мы, мы»? Я знаю, ты путешествовал с женой. Почему я должна выслушивать рассказы о твоей жизни с другой? Чем она лучше меня? Она не лучше меня, она хуже. Не спорь со мной, я лучше. Зачем ты споришь, хочешь, чтобы я ушла? Я красивей и лучше. Да, да, красивей. Для чего ты мне все это рассказываешь? Я же не говорю о себе, с кем, когда и куда отправляюсь… Мне тоже есть что рассказать. Зачем вообще ты начал этот разговор? Я — твоя женщина, тебе этого мало? Разве можно со мной делиться воспоминаниями о прежних подружках? Какой-то эксгибиционизм, честное слово, меня от этого коробит. Не надо лишних слов. Пусть все будет как будет. Откуда мы знаем, что случится дальше? Пути Господни неисповедимы.

«Вот это женщина — огонь и натиск, — восхитился Герман. — Браво, Ана, браво ундина. А говорят, у русалок холодная рыбья кровь».

Видимо, в этом и состоял конфликт, который она постоянно несла в себе, загоняя внутрь ощущение дискомфорта, который испытывала от того, что пришлось смириться с непривычной ролью второй. Искала словесные формулировки, которые могли бы ее успокоить, помогли бы смириться. В ее речи иногда проскальзывали сентенции типа: «У каждой женщины должен быть кто-то» — дальше следовало нечто невнятное типа: патрон, босс, мужчина, который взял бы ответственность за ее жизнь. Или еще вариант: «Не волнуйся, дорогой, я с тобой». Что означает «я с тобой»? Скорее всего: «Я свободна, я должна устроить свою жизнь, но мне никто не нравится. Мне нравишься ты, ты мне подходишь, но ты женат. Поэтому пока я с тобой». Видимо, это следовало понимать именно так. «Я с тобой» — довольно беспомощная попытка смазать ситуацию внутреннего конфликта представлений о жизни и самой жизни как таковой, будто бы словами и формулировками можно снять какие-то проблемы.

Наверное, поэтому между ними и происходили пустые ссоры и размолвки, мучительные в первую очередь для Германа. Хотя как знать. Возможно, она переживала не меньше. Подобная ситуация, видимо, не укладывалась в модель привычных для Аны отношений с милым другом, нежным любовником и могущественным покровителем. Хотя откуда Герману было знать, как она привыкла строить отношения? Ана казалась открытой, но на самом деле она никогда не рассказывала ему о своей личной жизни.

— Почему ты говоришь со мной как со своей секретаршей?

— Ана, я просто напомнил тебе, что мы не договаривались, когда конкретно свяжемся по телефону.

— Неправда! Ты забыл, ты всегда забываешь, о чем тебя просят. Ты невнимателен ко мне. Пей гинкго билоба. Я просила тебя позвонить, а ты просто взял и забыл.

— Ничего ты не просила.

— Послушай сам, каким железобетонным голосом ты разговариваешь. Словно отчитываешь меня. Посмотри, на нас уже оборачиваются. Так нельзя обращаться к девушке. Я пришла с тобой поужинать. У меня было прекрасное настроение. А ты себя так ужасно ведешь. Совсем не по-мужски. Ты ведь взрослый, очень взрослый, ты должен быть добрее, снисходительней. Неужели ты не понимаешь, что так нельзя вести себя с девушкой. Конечно, я девушка, чему ты удивляешься? Я ведь не замужем, значит, я мисс. Ты меня очень обидел.

— Но я говорю с тобой нормальным тоном.

— Ты бы сам себя послушал! Говоришь ужасно, будто поручения даешь.

«Какие глупости, — думал Герман. — Зачем я должен это выслушивать? Зачем мне это надо? Не стану заниматься разборками и оправдываться не буду. Поужинаем, а завтра утром уеду. Я привязан к Ане, но всему есть предел. В конце концов, будем просто дружить. Как брат и сестра».