Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 44

— Арно, — обратился Филипп к конюху, — вороной скакун не подойдет мадемуазель. Его возьму я. А ты оседлай для нее Лулу.

— Нет, нет, нет, этот конь мой! — Викторин повернулась к великолепному вороному жеребцу английской породы. Она была в восторге от его сверкающей шерсти и красиво заплетенной гривы. — Ну-ка, скажи, красавец, как твое имя?

Благородное животное смотрело на нее настороженно. Викторин воркующим голосом пыталась успокоить скакуна и поглаживала его мускулистую шею.

— Ярость! Его зовут Ярость, — воскликнул Филипп. — Разве его имя не говорит о том, что это за конь? Он слишком велик для вас. Он безудержный. И совсем непредсказуемый.

Викторин взяла поводья.

— Именно такие мне и нравятся.

Она поставила левую ногу в стремя и рывком вскочила в седло. Конь дернулся назад; он еще не определился, кто из них двоих главный, но Викторин крепко держала уздечку.

Охота началась!

Всеобщее внимание переключилось на ловчего, протрубившего в охотничий рог. Через несколько минут все были готовы, и веселая компания всадников направила лошадей к полям поместья герцога.

Со всех сторон звенели удила и скрипели кожаные седла. Всадники, болтая друг с другом, выдыхали белые облачка пара. Из ноздрей лошадей тоже струился пар. Солнечный свет просачивался сквозь деревья и пятнами растапливал изморозь на газонах. Когда наездники достигли открытого поля, псарь рассек воздух кнутом и гончие с лаем устремились вперед. Охотники мчались за ними, не отставая ни на шаг.

Викторин ощутила восторг и трепет перед силой коня, когда он легким галопом пронес ее через луг и перепрыгнул небольшой ручей. Ее скакун был очень силен, он рвался вперед. Она ослабила поводья, доверившись животному. Обоих — коня и наездницу — опьяняло чувство свободы.

Вскоре гончие потеряли след оленя, и темп скачки замедлился. Филипп подъехал к Викторин на белом арабском скакуне. Конь Викторин рванулся и попытался укусить аравийца. Викторин натянула поводья и сильно дернула их, показывая своему жеребцу, кто хозяин положения.

— Как вы справляетесь с этим зверем? — спросил де Морни.

— Отлично справляюсь, можете не беспокоиться. Значительно лучше, чем получилось бы у вас, — ответила Викторин.

— Какое самомнение! Бьюсь об заклад, вы ошибаетесь.

— Видите вон то большое дерево, — она указала на край дубовой рощи, растущей за лугом. — Сто франков, что я буду первой.

— Ставлю пятьсот, поскакали! — крикнул герцог.

Кони мчались ноздря в ноздрю. Сердце Викторин бешено стучало, дыхание ее перехватывало, волосы трепал встречный ветер, а окружающий пейзаж размывался и плыл перед глазами. Они достигли дубравы и продолжили скачку через лес, пригибаясь перед нависающими ветвями и перескакивая через поваленные деревья. Их кони шли бок о бок, но вот жеребец Викторин начал вырываться вперед.

— Пошел! Пошел! — кричала она, ударяя хлыстом по крупу коня.

Конь Викторин опережал арабского скакуна герцога уже на целую голову. Она торжествовала победу.

Лес становился гуще, переплетающиеся ветви и мокрые от росы, скользкие листья заставили их замедлить скачку. Вскоре они натянули поводья, остановились и одновременно соскочили с лошадей, оба тяжело дышали.

— Я победила! Я победила! — кричала Викторин.

Филипп пристально смотрел на нее: шляпка слетела с головы, волосы растрепались, она была дикой и соблазнительной амазонкой — шея и грудь были мокрыми от пота, глаза лихорадочно блестели.

— Вы мошенничали, — улыбнулся он.

— Согласитесь, герцог, я честно победила. Напоминаю вам: моего скакуна зовут Ярость.

— Это неправда, я дал вам фору, — он обхватил Викторин руками и притянул к себе.

Она пыталась высвободиться, но герцог крепко держал ее.

— Отпустите, отпустите меня, — она засмеялась и вновь попыталась вырваться.

Филипп обвил ее ногу своей, она вцепилась в него, и, потеряв равновесие, оба рухнули на палую листву. Словно дети, они перекатывались по мокрым листьям и истерически хохотали. Наконец он прижал ее к земле. Она пыталась оттолкнуть его и смеялась так сильно, что у нее перехватывало дыхание и из глаз потекли слезы.

— Фи, герцог. Что за поза, что за ridicule de la situation[65]. Да слезьте же с меня, — сказала Викторин, почувствовав неприятный холод листьев, налипших на оголившиеся ноги.

Внезапно она поняла, что Филипп, возбужденный борьбой, внимательно смотрит на нее и уже не смеется. Он немного помедлил, а затем его рот прижался к губам Викторин. Она не сопротивлялась. И вот уже его губы путешествовали по ее шее, плечам, он целовал нежную кожу за ушами.

— Обожаю тебя, обожаю, — повторял он вновь и вновь, его голос звучал у самого ее уха.

Он шептал и другие слова: «Дрянь, стерва, раздвинь ноги, шлюха, пошевеливай-ка своей задницей». Для нее его ругань звучала словно поэзия. «Мой, теперь он мой, теперь он совсем мой», — думала она. Филипп взял ее с той грубой страстью, которой она прежде не встречала в других мужчинах.

Наконец он поднял голову.

— Прости меня. Мне стыдно, что я так…

— Да ладно уж.

— Я обычно не… Хочу сказать… Я потерял контроль, но надеюсь, что не сделал… — де Морни, краснобай, златоуст, сейчас с трудом подбирал слова. Он, казалось, даже не мог заставить себя встретиться с ней взглядом.

Викторин с трудом сдерживала смех. Извинения? Никогда раньше она не слышала извинений в подобных ситуациях.

— Могу ли я загладить свою вину? Сегодня вечером? — спросил он.

— Да, сегодня вечером, — мягко ответила она.

Медленно, очень медленно они приходили в себя.

Викторин поняла, что она вся в грязи. Элегантная бархатная амазонка безвозвратно испорчена. Сапоги для верховой езды облеплены жидкой глиной. Она попыталась вытрясти из волос обрывки листьев и тщетно искала на лесной подстилке свой шикарный гребень, украшенный жемчугом и бриллиантами. Потом они подошли к коням, которые мирно паслись в нескольких шагах от них.

Викторин и Филипп поскакали на звуки охотничьего рога. Их появление в столь растрепанном виде было отмечено поднятыми от удивления бровями, но компания была слишком увлечена охотой, чтобы задавать лишние вопросы.

Вечер и ночь они провели вместе, вдали от шумных гостей герцога. Викторин взяла инициативу в свои руки и услаждала Филиппа экзотическими способами, которые она переняла в свое время у легендарной мадам Гулю[66].

Утро выдалось солнечным. Ветер лениво теребил занавески.

Мёран проснулась в королевской кровати, сделанной в свое время для Анны Бретонской[67].

Накануне вечером, когда они остались вдвоем, герцог поднял бокал:

— За охоту и поимку неуловимой дичи.

— Помолимся за беззащитную дичь.

Филипп засмеялся.

— Ты великолепная наездница, Викторин.

— Спасибо Ротшильду. Если бы не его уроки верховой езды в Булонском лесу!

— Но как ты могла научиться держаться в седле столь грациозно? Кажется, это врожденное.

— У меня остались смутные воспоминания о езде без седла в то время, когда я была еще маленькой.

— Где это случилось?

— В Эльзасе. Мне кажется, после этого прошла целая жизнь, — грустно сказала Викторин, глядя на огонь камина.

Ночь окутал замок плотной парчой. Серебряная серьга месяца свесилась, как слеза.

Филипп крепко спал, отвернувшись от нее.

Он пообещал передать ей дом и земли, аренда которых дает стабильный доход. Дорога к цели ведет через спальню. Ради этого она отказывала себе в нелепых грезах о романтической любви, в глупых увлечениях, столь естественных для девушек ее возраста. Викторин упорно шла к своей цели. И теперь эта цель была здесь, рядом. Вот он, весомый результат трудного и упорного восхождения на вершину профессиональной карьеры, на вершину того дела, которым единственно и могла заниматься в ту эпоху провинциальная девушка, приехавшая из плохо говорящего по-французски Эльзаса.