Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 38

— Почему? — удивился Андре.

— Если он займется со мной любовью, это освободит его от той напряженности, которую он вкладывает в свою живопись.

— Как бы это сказать? Самсон, лишенный своих оков.

— Что-то вроде этого, — ответила она.

— Вы настолько заботитесь о нем и его искусстве?

— Меня не волнуют ни он, ни его искусство. Я забочусь только о себе.

Вечер окутал город чарующими облаками.

Викторин не терпелось рассказать о своем решении Эдуарду. Когда она вместе с Андре поднималась в мастерскую, сверху донесся его голос. Она наклонилась за перила и посмотрела вверх: в дверях стоял Эдуард и целовался с какой-то женщиной.

— Не уходи, дорогая, — его голос был полон нежности.

— Но Эдуард, мой муж…

Викторин почувствовала взрыв ревности. Интересно, кто будет спускаться по лестнице — официантка из кафе Гербуа[61] со слишком глубоким вырезом блузки, которая всегда так наклоняется к Эдуарду, чтобы ее грудь просматривалась еще лучше, или одна из хорошеньких продавщиц магазина красок и холстов? Когда женщины поравнялись, Викторин встретила знакомый взгляд раскосых глаз пятидесятилетней принцессы Бурбон-Пармской, прозванной «Китаянкой». В свое время ее карьера куртизанки достигла кульминации, когда принц сделал ей предложение. Во времена империи бывшие дамы полусвета украшали родословные древа далеко не одной аристократической семьи. Женщины узнали друг друга и, кивнув, разошлись.

Викторин с трудом сдерживала гнев, буквально кожей ощущая атмосферу любовных утех, которым Эдуард предавался здесь до ее появления. Она взбежала по лестнице, перескакивая через ступеньки, забарабанила в дверь зонтиком и, когда Мане отворил ей, ворвалась в мастерскую словно фурия.

— Итак, вы теперь baiser[62] принцессу Изабель.

— Что привело вас сюда, кареглазый монстр? — сдержанно спросил он.

— Нет, это вы мне скажите, что она здесь делала? Вы знаете, что в ее дворце есть мужской персонал, который во время приемов располагается под столом у ног хозяйки. Может, вам устроиться там работать? «Лизунам» платят лучше, чем художникам за их картины, — Викторин была потрясена собственными словами, чувствовала отвращение к своему срывающемуся на визг голосу, но ничего не могла с собой поделать.

Она подлетела к холсту, покрытому тонкой тканью, и сорвала покрывало. У нее перехватило дыхание. На неоконченном портрете была изображена в обнаженном виде та самая красавица Изабель, которая только что покинула студию.

— Эта шлюха заказала интимный портрет. Вы избрали ее в качестве замены мне? — яростно выкрикнула Викторин.

Эдуард молчал, но его губы, казалось, вот-вот растянутся в улыбке.

Через несколько мгновений Викторин почувствовала себя смущенной.

— Извините, Эдуард. Мне все равно, с кем вы спите. Я не собираюсь соревноваться с другими! Но я, только я, ваша натурщица! Вы молчите, вы собираетесь что-нибудь ответить?

В раздражении она стукнула зонтиком по подлокотнику его кресла.

Мане подошел к ней, коснулся руками ее лица и пристально посмотрел в глаза.

— Никто, никто не сможет заменить вас, милая мадемуазель Викторин.

Он подвел ее к дверям спальни, стены которой были буквально увешаны этюдами, на которых в разных ракурсах была изображена Викторин. Ее лицо в профиль и анфас, угольные наброски ее рук, спины, изящных крохотных ступней. Она изображалась в разных экзотических видах: в костюме испанского матадора, в эротической позе обнаженной купальщицы и так далее и тому подобное.

— Я могу закрыть глаза и рисовать вас. Знаю каждый сантиметр вашего тела. Мог ли кто-то еще вдохновить меня на подобное?

— Мне очень стыдно. Я вела себя как последняя дура, — Викторин обняла Эдуарда и прижалась к нему. Она почувствовала состояние полного покоя и безмятежности. — Я пришла сказать вам, что буду позировать обнаженной для вашей «Венеры».

— Не будет картины «Венера». Будет картина «Мадемуазель Викторин».

Только тут оба заметили, что свидетелем этой сцены невольно стал Андре.

— Мы приступим немедленно, — сказала Викторин. — И Андре нам поможет. Наблюдайте, Эдуард, наблюдайте. Это придаст большей страсти и напряжения вашей кисти. Андре, вы будете меня раздевать. Не робейте, не каждый удостаивается такой чести. Так, вначале перчатки — медленнее, медленнее, расстегивайте каждую кнопочку. Теперь выньте из петель черные крючки накидки. Бросьте ее на пол, она нам больше не нужна. Следом капот. Успокойтесь, Андре, сделайте перерыв, а то у вас руки дрожат.

Викторин оправила баску из белого хлопка, разгладила по кринолину свою пышную юбку из серого шелка. Заглянув в трюмо в коридоре, привела в порядок свои гладкие волосы, заправив в шиньон несколько выбившихся волосков.

— Продолжайте, Андре! Делайте это с чувством. Я же вам нравлюсь, разве нет? Пуговички на баске… Развяжите шнуровку корсажа. Эдуард, вы почему застыли? Готовьтесь к работе, надевайте рабочий халат. Андре, да снимите же вы с меня платье. Бросьте его… Не думайте о кринолине. На пол, на пол. Больше внимания следующим соблазнительным предметам. Чудесная белая камисоль. Эдуард, вы закрепили холст? Андре, раздевайте меня с большим чувством. Кружевные нижние юбки…

Когда Андре стянул с нее замшевые панталоны, Эдуард погрузил кисть в баночку с краской. Андре расстегнул полусапожки, снял кружевные подвязки вместе с черными шелковыми чулками, щелкнул застежкой жемчужного ожерелья, Эдуард откупорил бутылку со скипидаром.

Полностью обнаженная, Викторин вытянулась на кушетке и оценила свою позу заглянув в огромное трюмо. Работа началась, Андре решил не мешать Мане и тихо удалился.

Эдуард развернул кушетку под углом к лившемуся из окон свету.

— Этот портрет изменит развитие живописи, Викторин!

— Разве это так плохо? — спросила она.

— Для искусства — хорошо. Для вас — не сказал бы. Картина войдет в книги по истории искусства. А вместе с ней — имя Викторин Мёран. Вы готовы к бессмертию?

— Да не будьте вы таким серьезным. Разве споры о картине не пойдут мне на пользу? — мрачное выражение лица Эдуарда заставило ее занервничать. — Насколько скандальным может стать это полотно?

— Вас обвинят во всех смертных грехах — в оскорблении общественной морали, благопристойности и даже национального флага Франции.

— Вы дали мне имя, до вас у меня его не было.

— Я просто написал женщину которую увидел.

— Нет, это я стала той, которую вы изобразили.

Эдуард с удивлением посмотрел на нее. Викторин поняла, что на мгновение открыла ему свое сердце. Промах, допускать который она не имела никакого права.

— Раз уж так, мадемуазель Викторин, давайте вместе перевернем этот мир с ног на голову.

Сидя в своей питерской квартире и глядя на экран компьютера…

Герман завершил очередную главу романа о натурщице Эдуарда Мане. Ему нравилось то, что он писал, нравилась его стремительная и неудержимая героиня, дерзкая девушка, приехавшая из Эльзаса в надежде покорить блистательный Париж.

«Викторин и Ана. Какие они разные, и жили в разное время. Что у них общего? Напор и натиск. Вера в свое неотразимое обаяние. Смелость и естественность. Ана, столичная штучка, — светская и шикарная. Викторин, простая провинциальная девчонка, тоже стремится стать светской и шикарной, и временами у нее получается. Ана, кстати, выбилась из лимитчиц. Обе — нежные, трогательные, слабые, хоть и скрывают это; обеих хочется согреть и защитить. Делают только то, что считают нужным. Невзирая ни на какие условности.

Викторин повезло. Она встретила пророка своего времени и стала его музой. Во всяком случае, они оба — Викторин и Эдуард — искренне считают, что Мане — пророк своего времени. Пророк? Пророк! Хотя немного и выскочка.

Ана встретила меня. Ты моя муза, о прекрасная, неповторимая, ни с кем не сравнимая Ана. Но я не пророк. Может, тебе повезет и ты еще встретишь пророка нашего времени и станешь его музой».