Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 35

Один модельер, вдохновленный лукавым жестом модели на картине, создал «Платье уличной певицы», слои кринолина которого приподнимали нижний край туники, выставляя на всеобщее обозрение кусочек кружевной нижней юбки. Швеи по всему Парижу сосредоточенно горбились над новыми хитроумными механизмами, названными «швейные машинки», днем и ночью строчили хлопковые платья, угождая ветреной моде.

Викторин появлялась теперь в свете в сопровождении коренастого, мускулистого господина, ростом ниже среднего, прямого, как шомпол, походящего по этой причине на военного. Это был барон де Ротшильд, покорявший публику приятной внешностью, веселым и общительным характером, безупречным покроем фрака и в первую очередь, конечно, сказочным богатством.

А что можно сказать о самой Викторин? Она производила фурор каждый раз, когда сидела в ложе Гранд-опера или каталась по Булонскому лесу в новом открытом экипаже, который ей подарил барон. Когда Викторин входила под руку с ним в Комеди Франсез, люди буквально вставали на кресла, чтобы лучше разглядеть их.

Кроме барона, Викторин удалось заполучить двух новых поклонников — состоятельного русского князя и откупщика, занимающегося поставками для армии. Она наконец стала полноценной куртизанкой, дарящей свои общество и благосклонность нескольким господам и получающей от них дорогие подарки, но Ротшильд оставался главным покровителем.

Новый статус — новые модели платьев, которые шились у балетной костюмерши Парижской оперы из роскошных шелков и тафты и дополнялись меховыми накидками и жакетами. Викторин следила за тем, чтобы ее одежда соответствовала последним веяниям моды, а вырез платьев был как можно ниже, не скрывал ее великолепные плечи и приоткрывал другие соблазнительные достоинства. Ротшильд окружил ее такой роскошью, о которой она не могла даже мечтать в «эпоху доктора Лебрена». У нее была прекрасная квартира на бульваре Мальзерб, недалеко от парка Монсо, в шикарном здании из кремового луарского известняка, с черными балконами из кованого железа (в доме ровно пять этажей в полном соответствии со строгими требованиями барона Османа), а в ней: гостиная с деревянными панелями цвета вердигри[54], отделанными золотыми листьями; сверкающий версальский паркет, богато украшенный будуар; двойные французские двери в спальне и балкон с прекрасным видом. Она наняла горничную, как подобает всякой приличной даме в Париже. С поиском прислуги было много проблем — никто не нравился Викторин, пока в ее квартиру не впорхнула, шурша оранжевой муслиновой юбкой, молодая мулатка Туанетта, залившая комнату карибским солнцем своей улыбки.

События завертелись гораздо быстрее, чем Викторин могла себе представить. Она не могла поверить, что живет теперь в такой роскоши.

— Тебе здесь нравится, любовь моя? — спросил ее Ротшильд, когда они впервые оказались в этом гнездышке. Барон обнял девушку за талию, его борода приятно щекотала ее щеку, Викторин нежно покусывала мочку его уха, а ее взгляд жил своей жизнью: он блуждал по комнате и добрался наконец до высоких французских дверей, ведущих на балкон. На той стороне бульвара в окне третьего этажа служанка ставила темно-красные розы в вазу, расправляя цветы так, чтобы букет смотрелся наилучшим образом. «Так же и я сейчас расставляю в нужном порядке события в букете моей жизни», — подумала Викторин.

А потом, когда барон ушел, она смотрела на пустую улицу и, прижавшись носом к стеклу, размышляла о том, далеко ли отсюда до квартиры Эдуарда, понравится ли ему ее новое жилище? Какой станет эта квартира, когда в нее привезут мебель и гобелены?

И вот теперь все готово. Мебель прошлого века из красного дерева и позолоченной бронзы, шелковые дамасские портьеры с тяжелыми подхватами и бахромой, тома Бальзака, Жорж Санд и Стендаля в сафьяновых переплетах, безупречно выстроившиеся на полках книжного шкафа.

Квартира готова к тому, чтобы в полном блеске принять Эдуарда. Викторин нервно прохаживалась по гостиной, поправляла подушки на парчовых креслах, переставляла фарфоровые статуэтки на мозаичном столе в стиле эпохи Людовика XVI.

Она быстро осмотрела себя в трюмо. Утреннее платье из кораллового шанжана[55] со складками ватто[56] и цветочными аппликациями, с глубоким квадратным вырезом, новое коралловое же ожерелье, подаренное Ротшильдом, шелковые туфли и шелковые чулки — тоже кораллового цвета.

В парадную дверь позвонили. Туанетта объявила, что прибыл господин Мане, и подмигнула хозяйке. Эдуард оценивающе осмотрел девушку, а затем взглядом обвел контуры ее прекрасной фигуры. Горничная («Ох уж эта Туанетта, — раздраженно подумала Викторин, — все-то она успевает») бросила манящий взгляд на Эдуарда, сделала быстрый книксен и исчезла.

— Это для вас, мадемуазель Викторин, — сказал Мане, и его сине-голубые глаза засмеялись, когда он извлек из-за спины букет белых гардений.

— О! — она наклонилась к букету и вдохнула чудесный аромат цветов.

Художник улыбался.

— Ну как вам? — Викторин повела глазами и рукой, показывая обстановку квартиры.

— Ротшильд не жалеет для вас денег. Все выглядит прекрасно.

— Канапе в стиле Людовика XVI! Севрское кашпо на каминной полке! — не унималась хозяйка.

— Викторин Мёран на короткой ноге с королями Франции! И фарфор впечатляет, — откликнулся Мане.

Она достала из бархатной коробочки пару перчаток из телячьей кожи и натянула их. Развела руки в стороны и пошевелила пальцами.

— Эдуард, скажите, что это?

— Перчатки наездницы или возницы, я думаю.

— Да, а у кого есть экипаж и пара лошадей? У меня. Я собираюсь прокатить вас вокруг Булонского леса, чтобы каждая женщина задыхалась от ревности, видя меня, лично управляющую собственным экипажем.

— Викторин Мёран была простой провинциальной девочкой из Эльзаса, — отвечал ей Мане. — А теперь передо мной великолепная дама, по праву занимающая достойное место в обществе.

— Вы смеетесь надо мной. Но разве плохо, что я живу теперь в окружении первоклассных вещей, которые сделают меня счастливой? Разве это плохо?

— Можно получать удовольствие и от нематериальных вещей, — заметил гость. — Викторин, а что если одна из ваших связей внезапно превратится во что-то более основательное…

— Во что?

— В любовь, например.

— Любовь! — сказала она с отвращением — так, будто выплюнула горькую ягоду. — Любовь как мотылек в пламени свечи: вспыхнет на мгновение и тут же погаснет. В нашей жизни можно полагаться только на деньги.

— Вы не слишком сентиментальны, мадемуазель, — съязвил Эдуард. — Но как вы можете быть столь уверены в том, о чем говорите?

«Сказать правду? Хотя бы раз в жизни сказать правду? Эдуард — мой близкий друг, ему можно доверять». Она присела на диван, откинулась на подушки и стала рассказывать Мане о том, каким она впервые увидела Париж. Рассказала и о нищенке, рывшейся в мусорных ящиках, которую звали когда-то Королевой Мабилль.

— Мабилль прославилась тем, что изобрела канкан. Тогда у нее было все, о чем может мечтать женщина, но она жила неразумно, шла вслед за своим сердцем, и вот в конце концов опустилась на самое дно. «Какими пышными хвалами кадил ей круг ее гостей — при счастье все дружатся с нами. Подайте ж милостыню ей!»[57] Любовь, любовь… — Викторин задумалась. — Нет никакой любви — просто особый вид помрачения рассудка.

— Послушайте меня, юная мадемуазель, попробуйте взглянуть на это немного по-другому. Я зрелый, обеспеченный человек, намного старше вас, но я могу влюбляться по десять раз на дню, просто гуляя по улицам Парижа. Тот, кто никогда не влюблялся, разве он может судить о том, что такое любовь? — Эдуард был полон элегантности, его локоны живописно спадали на воротник, в движениях больших, красивых рук было больше чувственности, чем многие могли бы выразить бесконечным потоком витиеватых слов. Мужество и грация сочетались в каждом его движении.