Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 31

— Хорошо, что пришел. Я так рада. Раздевайся, Герман. Хочу привыкнуть к тебе. Какие у тебя красивые плечи. И ключицы — совсем такие же, как у меня. Мы с тобой одной крови. Ты меня всю исцеловал. Мне нравится, как ты меня целуешь.

Ее золотистое тело было мягким и нежным, самые укромные места — гладкими и шелковистыми. Ни одного волоска нельзя было найти на этом теле. Только бесцветный пушок на голенях.

— Мне хорошо с тобой, но, пожалуйста, Герман, не тормоши меня. Очень хочется спать. Я знаю, ты не сделаешь того, чего сейчас не надо делать. Ты такой. Я тебе доверяю. Давай подремлем немного. Залезай под одеяло. Обними меня сзади и прижмись. Без глупостей, ты же обещал. Вот так, тепло и уютно. Я тебя чувствую. Очень горячо — в прямом и переносном смысле. Не шевелись. Мне спокойно с тобой. Давай полежим.

Они провели в постели весь день до вечера. Вместе ходили в душ. Обнимались и целовались, как мальчик и девочка, но не больше. «Не обижайся, Герман, сейчас не хочу. Нет настроения».

— Мы пойдем в джазовую филармонию? Я заказал столик.

— Пойдем, дорогой, только дай мне собраться, привести себя в порядок. Не люблю, когда торопят. А на вечер забронируй, пожалуйста, место в том же ресторане, где мы были вчера.

Накануне они ужинали в Европе[44]. Каждый бокал тосканского вина в тот вечер сопровождался соответствующим изысканным блюдом от знаменитого итальянского шеф-повара Аттилио ди Фабрицио.

Ана была очаровательна — блестящая, элегантная, она казалась женщиной из другого мира. Тщательно выбирала блюда и вина. Выказывала при этом изрядную осведомленность и разборчивость. Чокалась, держа бокал за основание ножки. Герман попробовал так же — это оказалось непросто.

Потом, правда, был бар… К сожалению, потом случился бар и все остальное. Да, концовка вечера left much to be desired[45].

В джазовой филармонии у них был столик в первом ряду балкона. Заказали кьянти и кофе. Внизу, прямо под ними, один из столов недалеко от сцены долго оставался пустым. Голощекин, как всегда, поочередно играл на саксофоне, фортепиано и скрипке. В середине первого отделения к свободному столу подошла вначале охрана, а потом госпожа губернаторша в сопровождении двух спутниц — видимо, ее приятельниц. Валентина Ивановна осмотрела зал, взглянула на балкон. Ана помахала ей рукой. Валентина Ивановна, вглядываясь в полумрак балкона, растерянно ответила тем же жестом.

— Ты что, знаешь Валентину Ивановну?

— Нет, конечно. Но почему не поприветствовать известного человека?

Концерт был хорош, но после перерыва они решили уехать — их ведь еще ждал ресторан.

Ближе к ночи опять был неловкий разговор о том, что Герман должен уехать. Он чувствовал себя в дурацком положении. Ему безумно нравилась Ана, ему не хотелось от нее отказываться. Но Лера — совсем другое дело. Пятнадцать лет вместе. Это близкий человек, по-настоящему близкий. Ближе ее никого у Германа не было. Родители уже покинули этот мир. Лера была его половиной. Хотя они давно уже жили в известном смысле врозь, но почему-то не стали братом и сестрой, оставались мужем и женой. Лера по-прежнему была его любимой женщиной. Любимой и любящей: как ни странно, но это было именно так, и Герман никак не мог себе этого объяснить.

Но Ана ему очень нравилась. И не только как объект вожделения. Возможно, он искал именно ее всю свою жизнь.

Две женщины. Позже он узнает, что в его сердце действительно живут две женщины и каждую из них он любит. Понимание этого придет позднее.

— Невозможно, дорогая, извини, никак не могу остаться. Я знаю, прекрасные дамы не прощают отказа. Но ты, мне кажется, сумеешь понять и простить. Приеду в Москву, к тебе. И у нас будет ночь любви. Не одна ночь любви — много ночей. Если, конечно, ты захочешь.

На следующий день Ана была очень бледной. Они катались по городу, Герман был за рулем. Ее укачивало. Останавливались иногда около какого-нибудь кафе. Ана заходила в туалет, приводила себя в порядок. Окунались в призрачные омуты магазинов. Герману хотелось что-то еще подарить ей на память. Они мерили, покупали или отказывались и ехали дальше. Осенний день заканчивался, в пять часов вечера было уже почти темно, Ана немного отошла и заметно повеселела.

Надо было успеть на вечерний Сапсан. Герман проводил ее до вагона. Обнялись на перроне. Герман сказал то же, что она ему в Москве: «Позвони, когда доедешь».

— Хорошо, Герман.

Так начался их роман. Очень литературный роман. Они виделись мало, но по нескольку раз в день говорили по телефону и писали друг другу.

Он писал:

Как это уживается в тебе?

Сильная, смелая, быстрая, дерзкая, контактная, светская, шикарная…

Нежная, трогательная, слабая, совсем юная, та, которую хочется согреть и защитить…

Мне обе нравятся, да что нравятся, разве это слово хоть что-то отражает?

Сколько еще сторон откроется мне, мисс неожиданность, мисс прелестная неожиданность?

Кто ты?

Яркое полуденное солнце или

Нежная утренняя заря

Яркое солнце середины дня. Я увидел тебя такой в первый день знакомства. Видел такой и в твой последний приезд. Блестящей, яркой, умной, современной, красивой — конечно, красивой, блестящей и неотразимой. Что за удовольствие — греться в лучах полуденного светила! Любоваться им… Быть на людях под руку с тобой. «Я очень взрослая, — говоришь ты. — На что ты намекаешь? На то, что не простишь мне все мои три „недостаточно“ — недостаточно красив, богат, не слишком молод, может, еще какие-то „недостаточно“? Не прощай, дорогая, я все приму. Знаю только, что я не буду к тебе „недостаточно искренен“, „недостаточно открыт“ и „недостаточно добр“».

А «утреннюю зарю» я неожиданно увидел, когда мы прощались в Москве, и потом — когда после моей поездки на радиопередачу ты написала, что беспокоишься, как я доеду. И я подумал тогда, что, наверное, уже люблю тебя, и люблю как «утреннюю зарю». Ведь это было утром.

И потом, когда ты приехала в Петербург, ты опять была поочередно — то полуденным солнцем, то утренней зарей. Мне наконец удалось увидеть тебя настоящей зарей, мне досталось насмотреться, всласть наглядеться, насладиться красотой твоей слабости и ранимости, надышаться дыханием и поцелуями утренней зари.

Можешь не отвечать, дорогая. Люблю тебя и ту и эту, вы обе настоящие. Но об утренней заре в тебе не каждому доведется узнать, а уж увидеть — и подавно.

Ты говоришь, что всегда чувствуешь ресурс отношений. Если этот предел будет достигнут, и я не увижу тебя больше… Нет. Не хочу думать об этом.

Уже вечер. Спокойной ночи, полуденное солнце, спокойной ночи, утренняя заря. Я думаю, что, когда ты спишь, ты становишься единой и целой, обе твои половинки сходятся и становятся одним человеком, одной прекрасной, восхитительной женщиной, которая, мне кажется, гораздо больше походит на утреннюю зарю, на юную, прекрасную, слабую, ранимую, нежную зарю.

Скучаю.

Сумасшедший день. Только сейчас добрался до дома. Снова подумал о тебе. Захотелось поближе к твоему крылышку. Забылся в делах, а сейчас понимаю, как скучал по тебе. Скучал весь день. Вспоминаю тебя, целую твои руки, плечи, ноги, колени и, конечно, губы, губы, губы… Сладкие, как мед, губы. А тут весь день не вспоминал — и сколько я, глупец, пропустил. У меня небольшой ресурс, я ничего не должен упускать. Когда еще наверстаю?

Думал о том, как утром поднимается заря. Любимая утренняя заря. А потом разгорается яркое солнце. Жгучее полуденное солнце, сверкающее и разящее. И, скажите на милость, куда же делась эта утренняя заря? Она ведь не умерла, не исчезла. Прячется внутри солнца. Ждет своего вечернего, а потом — утреннего часа. А дневное солнце, где оно в это время? Его нет — оно исчезает. Потому что дневное солнце — ненастоящее. Оно рождается из нежной зари, горит, горит, сгорает полностью и исчезает до следующего дня. А утренняя заря — настоящая, она живет всегда, хотя днем и незаметна. Ты знаешь, как я люблю мою утреннюю зарю. Мою — потому что только я вижу ее все время, потому что только мне она открывает свое прелестное лицо, трогательную грудь, изумительные плечи, свою беззащитность и ранимость. Может быть, только мне — это пока? Именно мне — может быть, тоже пока? Зачем думать об этом? Живу сегодняшним днем. Разве это не подарок небес, когда каждый день мне светит прелестная заря? Люблю тебя. Люблю — какое емкое слово. Ничего не надо добавлять.