Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 20

— Неужели ты обидишь этого несчастного, милая? Неужели возьмешь и уйдешь? — ворковала карлица. — Садись, дорогуша. Молодец. Умница, умница. И собой хороша, и поешь складно…

Ее голос растворился в громогласном гудке паровоза, потом гудок сменили уханье и грохот встречного поезда. Убегающие назад окна замелькали в темноте желтыми пятнами; огонек сигареты продолжал дрожать недалеко от губ мужчины, дымные кольца медленно поднимались к потолку. И вновь взревел прощальный гудок.

Гармошка выдохнула и замолчала. Ребенок отчаянно запищал. Бутылка продолжала кататься по проходу и позванивать. Послышалась чья-то сонная ругань.

Викторин посмотрела на запястье — от жестких пальцев карлицы остались красные пятна. Она не сердилась. Просто у нее в голове не укладывалось поведение этих двоих попутчиков. Все происходящее вызывало оторопь. Карлица и немой загадочно молчали. Женщина порылась в сумке и достала оттуда пожелтевшую, всю в разводах бумажную трубку и торжественно развернула ее перед лицом Викторин.

— Вот, глянь-ка на это. Поосмотрительней теперь будешь. Глаза-то разуй.

На афише готическими буквами было написано:

— Знаешь, какое у нас представление? Самое лучшее! Я — вся в черном, с вуалью, он — в черном, как жених, на лице — толстым слоем пудра, я пою псалмы, читаю молитвы, все кругом голосят, плачут. Есть и нехристи, которые смеются, насмехаются, а однажды полицейский сунулся, подлец такой, все-то ему надо было проверить-перепроверить…

«Ну, хватит, с меня довольно», — подумала Викторин. Она вспомнила наконец, кого напоминало ей лицо глухонемого. Увидела совсем рядом с собой лицо дяди, брата ее матери, — мертвое лицо. Она была еще совсем маленькой, когда хоронили дядю. Тогда это не произвело на нее впечатления — она дядю почти не знала. А сейчас поняла, что общего в лицах дяди и этого ее попутчика: оба — лица забальзамированных мумий, вокруг которых волнами распространяются тишина и ледяной холод.

Карлица все говорила и говорила о том, как они это все устраивают, как собирают людей, как кладут в гроб «сына наинской вдовы», как его везут, как прощаются с ним, как закрывают крышку гроба. «Нет, нет, ничего не хочу слышать, не надо мне это знать, ничего этого мне знать не надо!»

— Не поняла, что вы сказали! — очнулась Викторин.

— Сказала, что работенка у нас будь здоров, денежки — ой как непросто достаются. За прошлый месяц заработали знаешь сколько? Не знаешь, — попутчица задрала подол и смачно высморкалась в край нижней юбки. — Ничего-то ты не знаешь. Весь месяц пахали, а заработали двадцать три франка! Попробуй-ка проживи на такие деньги. Наше представление немало стоит — и витрина, и гроб, и карета, и музыка. — Еще раз высморкалась, торжественно поправила юбку и, словно, королева, важно покрутила головой. — А ты хоть понимаешь, сколько времени он остается захороненным? Целый час, а то и больше. Сколько часов на витрине лежит без движения, сам себя гипнотизирует? Вот так когда-нибудь и помрет мальчишечка, отдаст Богу душу, а все скажут, что это тоже просто видимость, один обман.

Мужчина вытащил из кармана гладкий, отполированный камешек с дыркой посредине, показал его Викторин и, убедившись в ее внимании, стал катать камешек между пальцами, тискать, ласкать, большим пальцем жеманно тереть вход в отверстие, и смотрел, внимательно смотрел прямо в глаза Викторин, широко распахнув свои бессмысленные глазки.

— Чего глядишь, дочка? Оберег от порчи, камень приворотный, чего тут непонятного может быть? Купишь — и любовь твоя, что проще-то?

— Мне один путешественник из России сказал, что у них такой камень называется «куриное божество», — ответила Викторин. — Охраняет кур от сглаза.

Убогий тем временем начал тереть камень о брюки — вначале по бедру, потом камень медленно-медленно переполз ему между ног. Немой склонил голову набок, грустно и умоляюще смотрел на девушку, губы его отворились, и показался розовый кончик языка. Потом он поднес камень ко рту и, вытянув трубочкой губы, стал его сосать, как леденец.

— Разве вы не знаете, что амулеты не охраняют вовсе, а, наоборот, приносят несчастья? Да что же это такое? Ну пожалуйста… Да попросите же вы его прекратить это безобразие, это непристойно, на это просто невозможно смотреть.

— Чего это ты заметалась? — ответила карлица нарочито скучным голосом. Лицо ее было спокойно, сама между тем как натянутая струна: ходуном ходили пухлые ножонки, руки перебирали то жирные кудельки волос, то сморщенные лаймы на шляпе. — Он не кусается!

— Послушайте вы, наинская вдова, или как вас там, пусть он перестанет, меня сейчас вытошнит.

— Вот как ты заговорила. А еще образованная. Возьми сама ему и скажи, я-то что могу сделать? — Наинская вдова подняла плечи. — Денежки-то у тебя. Купи. Он и просит-то пятьдесят сантимов. Разве любовь купишь где за такую малость? Нет денег, говоришь? А что в Париже делать будешь без денег, милая?

Женщина испустила театральный вздох, смиренно прикрыла веки. Немой внезапно успокоился, его рука подползла к руке карлицы и пожала ее.

Викторин вскочила и вылетела из вагона на площадку. Ее сжал ледяной ночной холод — ужас, околеть можно. Хорошо, что есть шарф, закутала им шею и голову.

Она никогда прежде не бывала в этих местах, но все казалось ей странно знакомым. Будто она это когда-то уже видела.

Совсем не похоже на Францию, одни ели и сосны. Ели стоят сплошными отвесными стенами вдоль широкой аллеи железной дороги. В свете от окон вагонов видна трава, почему она совсем свежая, зеленая? В августе трава бывает обычно желтой, высохшей, обожженной солнцем. А здесь такая тонкая, длинная, мягкая, будто шелковая. Она что-то такое читала. А звезды, какие большие! Огромные, мерцающие, совсем чужие, и причудливые, как в калейдоскопе, узоры. Ну да, это готические рисунки, будто резьба на стенах соборов. Что за звуки диковинные, чей это шепот, кто это говорит, почему язык ей незнаком?

Из памяти сами собой выплывали странные слова: «Мэтр Захариус был знаменитым мастером часовых дел, а его часы высоко ценились во многих странах. Женевские часовые мастера злословили, что он продал душу дьяволу, а мастер утверждал, что если Бог создал вечность, то он создал время. А потом с ним приключилось странное событие. Все часы, сделанные им, пришли в полное расстройство. А его здоровье стало таять прямо на глазах, словно они были соединены незримой нитью…»[23] Откуда выскочили эти странные слова и что они означали? Викторин скорчилась от напряжения, все это становилось невыносимым.

Наверху, в сине-фиолетовом небе, мерцали, будто ненастоящие, звезды — гасли и вновь разгорались. Замороженный дым длинными кусками ваты плыл над поездом. Керосиновая лампа на площадке подсвечивала все желтым неровным светом, а тени получались почему-то красноватыми. Поскорей бы уже вернулись тетушки.

Холод обручем стягивал голову, хотелось вернуться в вагонное тепло, уснуть и забыть об этом наваждении. Но нет, сейчас это никак невозможно. И не надо притворяться, что она не понимает, что все-таки происходит. «Мы сейчас в поезде. Едем в Париж. Завтра, наверное, будем в Париже, — громко сказала она. — Мне тринадцать лет, а весной будет четырнадцать. Я уже почти девушка, очень интересная девушка. Я многое знаю и умею, а в Париже узнаю еще больше».

Она осматривалась в темноте, искала признаки утренней зари, но взгляд неизменно натыкался на плотные стены леса с двух сторон дороги и на льдистый диск луны. «Как же я ненавижу его, какой он ужасный… Нет, что я говорю? Я все-таки совсем, совсем глупая». Викторин встала перед лампой на колени, грела озябшие пальцы, руки казались прозрачными и светились красным, тепло медленно ползло вверх, согревало локти, поднималось к плечам, шее, груди; она слишком устала, у нее не было сил, чтобы признаться, что она испугалась этого убогого немого.