Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 51

— Это ты сейчас про фирму или про брак? — спросил он, отставляя кружку с допитым чаем.

— Про то и другое, — ответил я. — Про облегчение, то самое, про которое ты вначале упоминал. Как сказала бы Ева Александровна, ты зафиксировал убыток и вышел. Я бы назвал это выздоровлением. Настойчивость хороша, только когда новые вложения повышают шансы, а не умножают потери. Понял, Саш?

— Ну так как это можно было понять раньше? — озадаченно почесал он затылок.

— Вот так. Всегда задавай себе такой вопрос: если бы я еще ничего не вложил — начал бы сейчас? Ответил «нет» — выходи, ответил «да» — вкладывай дальше и не ной. И так во всем: и в бизнесе, и в личной жизни.

— А если вложений жалко?

— А ты смотри не на то, что потерял, а на то, что получил, Сань. Ведь по сути у тебя освободились опыт и экспертиза на рынке медтехники, которые ты теперь можешь вложить во что-то еще, но главное, освободился ты сам! Теперь смотри: у меня санаторий, который нужно оборудовать с нуля, и умница Ева Александровна, у которой уже готова расширенная смета. Мне на поставках нужен свой человек.

— Ты меня на работу берешь, что ли? — спросил Сашка, поднимая голову.

— Я предлагаю тебе дело, — сказал я. — А работу ты себе дальше сам сделаешь. Разницу улавливаешь?

— Батя студентам говорил: работа лечит все, что не долечило время, — ухмыльнулся он. — Странно, Серег, сижу, разговариваю с тобой, а слышу его. Даже не словами, а вот этим… тоном лечащего врача. Ты уж не обижайся, но вот эта вот манера речи, как будто все кругом дурачки, а только великий академик Сергей Николаевич Епиходов все знает… В общем, бесило меня это сильно еще со старших классов. И тут слышу знакомые интонации, но уже не злюсь, а напротив, нравится мне этот твой менторский тон. Вот ты сказал вроде очевидное, а мне гораздо легче.

— Ну и здорово, — сказал я, немного смутившись. Я ж лекции эти читаю не для того, чтобы себя возвысить над кем-то, а чтобы поделиться знаниями, помочь.

Сашка встал, прошелся вдоль стопок и потрогал бечевку на стопке с надписью «Хирургия, советское», потом посмотрел на меня, в потолок и как-то неуверенно спросил:

— Слушай, Серег… — Его щеки заалели. — А эта ваша Ева Александровна… что она за человек?

— Очень умная и злая к работе, — ответил я. — Характер такой, что Элишка твоя образцом кротости покажется. Санаторий держится на ней едва ли не наполовину.

— А смеяться она умеет? Какая-то уж больно серьезная.

— Умеет, Сань, вот только редко и не для всех.

— Вот и мне так показалось, — сказал Сашка. — Слушай, только честно, не смейся. Она… свободна?

— Насколько мне известно, да. Но имей в виду, что обижать ее нельзя. Это с виду она жесткая, внутри — хрупкая. Если у тебя к ней ничего серьезного, лучше не морочь ей голову.

— Да не, ты чего! — испугался Сашка. — Я к ней и подойти-то пока боюсь. Когда все вместе общаемся еще куда ни шло, но…

— А вот этого не бойся. Подойди к Еве, скажи, что я попросил поговорить с ней насчет оборудования. Делов-то.

— Она сейчас в холле сидит… — замялся он. — Поздно уже, наверное… Неудобно…

— Ради работы она и до утра готова сидеть, — сказал я. — А дальше решай сам, Александр Сергеевич.

Сашка оглядел себя: свитер, мятые штаны. Поморщился.

— Может, я хоть переоденусь? — спросил он. — У меня пиджак с собой, приличный. И часы одни остались, нормальные. И рубашка красивая.

— С ума сошел? — ответил я. — В свитере иди.

И он пошел.

А я, посидев еще минут десять с бумагами, отправился спать.

Проходя через холл, я увидел Еву. Она сидела в кресле с ноутбуком, обложившись бумагами.

Сашка стоял перед ней, не зная, куда деть руки, и говорил что-то, чего я от лестницы уже не мог разобрать. Ева его внимательно слушала и кивала, после чего предложила сесть рядом, судя по жесту. Упрашивать Сашку, понятно, не пришлось.

Улыбнувшись своим мыслям, я пошел спать в приподнятом настроении.

Глава 24

Утром после завтрака, когда я уже собирался уходить, меня окликнул Терновский:

— Сергей! А ну-ка погоди, — сварливо сказал он. — Давай нормально поговорим, а то я все суечусь, да и ты бегаешь туда-сюда, а мне уже скоро уезжать.

— Как так, Борис Альбертович? А вы разве до конца каникул не останетесь?

— Да хотелось бы, Сергей… — виновато развел руками Терновский. — Но тут, понимаешь ли, такое дело. Мне прислали приглашение на конференцию в Сербии, причем я буду в оргкомитете, нужно хорошо подготовиться.

— Ну так готовьтесь, — пожал плечами я. — Интернет у нас есть, компьютер тоже. Что еще вам надо?

— Мои записи. У меня дома остались все данные, а в облаке я такое не храню, мало ли. В общем, я все пораспечатывал, а с собой не взял. Как-то по-дурацки вышло, да кто ж знал, что так обернется. Надо было хоть флешку с информацией прихватить. А мне важно туда попасть: там будут формировать рабочую группу по одному очень перспективному проекту, и у меня есть шанс в нее влезть. Понимаешь?

Он расстроенно вздохнул и добавил:

— Да и свои дела надо доделать, родственников проведать, с новогодними и рождественскими поздравить. А то обижаются. Я же не планировал вот так срываться… Даже кота никому не отдал: корма с вершком насыпал, соседку попросил подкармливать заходить, а как он там без меня — не представляю. Да и к друзьям с Марусей надо съездить — мы же всегда раз в месяц выбираемся к ним на дачу, в баню, вот и пора.

— Понятно, — чуть разочарованно сказал я.

Я был не против, чтобы Терновский ехал с друзьями в баню, только расставаться с Марусей очень уж не хотелось. Пусть бы еще побыли здесь — но выбирать не приходится: ей сейчас важно наладить отношения с будущим мужем.

— Пойдемте, — сказал я. — Можем в центральном корпусе где-нибудь пристроиться. Библиотека, я видел, занята, но можно посидеть в холле. А еще вариант — сходить во флигель, там на кухне сейчас пусто.

Я вспомнил недавний разговор с Бах-Келлер — там вполне удобно разговаривалось.

— Да, давай лучше во флигель, — согласно кивнул Борька.

В итоге мы разместились за тем же столом, где до этого меня пыталась заманить к себе в рехабы достопочтенная Капитолина Леопольдовна. Я кивнул Борьке на стул напротив, уселся сам и подумал, что раз уж флигель превращается у меня в некий приватный кабинет, надо бы хоть термос с чаем сюда притарабанить. С другой стороны, кормили нас тут как на убой, а мыть термос и чашки после каждого разговора было лень — так что обойдемся без чая.

Терновский пожевал губами, пристально посмотрел на меня и сказал:

— Так, вопрос первый: что это за мутная история с Елисеем и Марусей? Я про аспирантуру, если что. Что вы там за моей спиной планируете, о чем даже я не в курсе?

— Нормальная там история, — спокойно ответил я, не поддавшись на провокационный тон. Я прекрасно знал еще по прошлой жизни, что Борька только с виду вредный гад, а на деле человек великой души. Хотя объясниться все же пришлось. — Марусе рано или поздно надо становиться профессором. Правильно?

Дождавшись утвердительного, хотя и настороженно-задумчивого, кивка, я продолжил:

— Ну вот. Первый аспирант у нее уже будет.

— Зачем ей такой аспирант? — сердито поджал губы Терновский и явно начал закипать. — Да и какой из него аспирант, если его, как я слышал, уже выперли. И вообще, что за странная история с его якобы самоубийством и скандалом с Лысоткиным?

— Вот об этом нам и нужно поговорить. Откровенно, Борис Альбертович. Но давайте сначала закроем тему с Елисеем, а уж потом перейдем к вашему вопросу. В общем, я предлагаю, чтобы Маруся стала руководителем кандидатской Ротоноса. В аспирантуру его второй раз, понятно, не возьмут — так пусть перейдет на соискательство. Я рассчитываю, что он останется здесь и будет работать в нашей моркинской райбольнице. Вполне возможно, даже главврачом.

— О как! — удивился Терновский. — Он настолько амбициозный молодой человек?