Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 33

— В конце концов, вы можете стать заведующим отделением хирургии. Я не против, особенно если вы сработаетесь с Елисеем Ротоносом. Вы как раз сможете давать советы молодому человеку по административной части. И это будет очень хорошо. Ведь я прав, товарищи?

Все зашушукались, закивали.

— И Ротоноса мы не бросим на произвол судьбы. Я лично буду следить, как он растет в профессиональном плане, коллеги будут подсказывать, а курировать все станет профессор Терновский. Если вас это устраивает — я готов закрыть глаза на ваши мелкие шашни и пойти навстречу. Такой вот профессиональный компромисс. Если не устраивает — пишите заявление на увольнение сегодняшним числом. Но перед этим все-таки очистите карму и позвоните в Йошкар-Олу.

Я с намеком помахал перед лицом опешившего Ачикова бумажкой от Ротозеева.

— Иначе признание Ротозеева пойдет комиссии на стол. И вашим аферам там сильно удивятся.

— Хорошо, — процедил Ачиков. Проигрывать он явно не мог. — Я сейчас же позвоню в Йошкар-Олу.

— Ну так звоните, — сказал я, не давая ему закончить. — Звоните прямо сейчас, телефон же у вас в руках.

Ачиков трясущимися пальцами набрал нужный номер.

— Алле, здравствуйте, Иван Константинович, это Ачиков вас беспокоит. Что? А да, и вас с наступающим Новым годом. Как дела? Как супруга?

Он опять помолчал, слушая собеседника.

— Слушайте, что я хотел сказать: вы комиссию отмените, пожалуйста. Я тут со всем разобрался. Короче, все нормально, не надо им сейчас приезжать.

Он выслушал что-то еще, покраснел и промямлил:

— Ну, здесь просто приехал профессор Терновский, а он в Общественный совет Министерства здравоохранения входит…

Ему сказали что-то еще, и Ачиков заулыбался и благодарно заблеял:

— Спасибо, спасибо вам большое, Иван Константинович, вовек не забуду. Да, да, буду должен. И вас с Новым годом!

Он отключил телефон и вытер вспотевший лоб. Глянув на меня исподлобья, он процедил:

— Ну все, вы довольны?

— Доволен, — сказал я. — Теперь еще решите вопрос с Фроловой.

Полина Илларионовна, стоявшая тут же, смущенно потупилась. Лариса ее легонько погладила по плечу, мол, не падай духом. Ачиков посмотрел на Лиду.

— Лида, напиши приказ.

— Сейчас будет, — кивнула она и заторопилась в отдел кадров.

— Что еще? — буркнул Ачиков.

— Ну, в принципе, все. Подпишите приказ и можете праздновать с коллективом Новый год.

— Я не собираюсь праздновать с коллективом Новый год, — процедил Ачиков. — И никакого вашего Елисея я никуда готовить не буду. Сами как хотите, так и разбирайтесь. Я прямо сейчас напишу заявление на увольнение по собственному желанию!

Он бросил мне эти слова в лицо, видимо, ожидая, что я начну уговаривать или растеряюсь. Но неожиданно для него весь коллектив, который стоял в коридоре, радостно зааплодировал и заулюлюкал.

— Ура! Ура! — закричали все.

А один из толстых санитаров, рыжий и заросший щетиной, крикнул:

— Вот это хорошо, двадцать шестой год начинается — свобода от Ачикова!

При этих словах Ачиков втянул голову в плечи и побежал в отдел кадров писать заявление. Я посмотрел на Ларису и тихонько ей сказал:

— Лариса, сходи в отдел кадров, проследи, чтобы он все подписал. А то не дай бог передумает.

Все засмеялись. Лариса кивнула мне с благодарностью и поспешила в отдел кадров. Полина стояла и не знала, плакать или смеяться. А я ей сказал:

— Все, все хорошо закончилось, Полина Илларионовна. Премию вы получите, и не только премию. Спасибо вам.

Она посмотрела мне в глаза:

— Я вам так благодарна… Не знаю, как и отблагодарить. Я ваша должница, Сергей Николаевич…

— Но если вы так мне благодарны, да еще и должница, — сказал я и хитро прищурился, — тогда ваш должок закроем таким образом, чтобы не тащить в новый год: берите-ка вечерком своих ребятишек: Олю, Васю, Андрюху, Борьку и Райку — и приходите к нам в санаторий праздновать Новый год. Вроде к нам еще Анатолий с женой собирались, и Геннадий с женой и тещей. Вы им скажите, пусть и вас с детьми подкинут. И с вашей семьи нашему дому — новогодняя песня.

Полина Илларионовна счастливо улыбнулась, и от ее улыбки мне стало очень приятно:

— Приедем, Сергей Николаевич! Обязательно приедем! Это ж у вас там и танцы будут. А у меня и платье ненадеванное новое есть. И оливьешку я сделаю, и холодец уже стынет, с вечера залила…

Но самое главное счастье случилось, когда мы с Наилем после всех этих треволнений вернулись в санаторий и обнаружили там незнакомый автомобиль канареечного цвета. Оттуда вылезли Танюха, Степка и… Альберт Каримович.

Танюха потянулась, потопталась возле машины, посмотрела на санаторий, на елки, на меня и вдруг сказала:

— Ну капец ты буржуй какой, Серега!

Глава 16

— Ю-ху-у! — весело закричал я.

— Дядя Сережа! Дядя Сережа! — Из машины выскочил Степка и, проваливаясь в снег по колено, побежал ко мне — не по расчищенной дорожке, а напрямик, через сугробы.

— Степка, осторожнее! — крикнула Танюха.

— Здесь так красиво! — завопил он.

Ошалевший от простора и воли, мальчишка бухнулся на спину и принялся возиться-кувыркаться в сугробе, как котенок. Смех его звенел между елей.

— Осторожно, Степан, и слушайся маму, — строгим голосом сказал я. — Наметы тут в человеческий рост. Провалишься с головой — до весны не откопаем, будешь куковать в сугробе, пока снег не сойдет.

Танюха с Наилем рассмеялись, а Степан выбрался наружу и подошел ко мне — мокрый и счастливый.

— Ну, привет, соседушка. — Я обнял его. — Рассказывай, как доехали?

— Хорошо доехали. А где Пивасик и Валера?

Ответить я не успел — ко мне подошел Альберт Каримович, высокий сухощавый старик в темном драповом пальто, с орлиным носом и прямой спиной.

— Альберт Каримович! — воскликнул я, обнимая своего соседа-антиквара из соседнего подъезда. — Вот уж кого не ждал…

— И плохо, Сережа, что не ждал. — Он крепко пожал мне руку. — Гостей надо ждать всегда — тогда они и приезжают вовремя.

— Учту, — пообещал я.

— Учти. — Он неторопливо все: от главного корпуса до гирлянд на елке, — покивал каким-то своим мыслям и рассмеялся. — Не слушай старого дурака. Я, признаться, сам вчера еще понятия не имел, что решусь на эту вылазку, да подруга твоя уговаривать умеет.

Я вспомнил, как в последний свой ночлег у Танюхи — тот, когда привез Алену Петровну, — рассуждал вслух о своем исследовании долголетия: хорошо бы, мол, заполучить в работу Альберта Каримовича, уж больно ладно сохранился антиквар для своих лет.

— Ну а че? — Танюха развела руками и хитро прищурилась. — Вместе-то веселее. К тому же Альберт Каримович совсем один на Новый год — это ж неправильно как-то, да, Серега? Вот я и подумала…

— Правильно подумала, — перебил я. — Здесь ему точно не будет одиноко.

— Ну вот, она предложила, а я подумал — съезжу. В моем возрасте, голубчик, хорошее надо успевать смотреть лично.

Он повернулся к машине и достал с заднего сиденья небольшую стопку потрепанных книг, перевязанную шпагатом.

— Это тебе для работы… ну и вообще, из моих. Сверху Боткин, издание позапрошлого века, остальное сам разберешь. — Я непроизвольно отступил на шаг, и старик прикрикнул: — И не вздумай отказываться! Я тебе уже говорил: книги должны работать. У меня они свое давно отслужили, покрасовались на полке. Теперь пусть помогают в твоем благом начинании. Хоть так и я в хорошем деле поучаствую.

Я держал подарок и молчал. Такого Боткина — тяжелый том позапрошлого века, потрескавшийся кожаный переплет, ломкая, в рыжих пятнах бумага — я в последний раз держал в руках еще в ординатуре, да и то под надзором библиотекарши, которая тряслась над каждой страницей. На хорошем аукционе за него дали бы полмиллиона, а он протягивает мне его через заднее сиденье, будто связку старых журналов.

Ай да Альберт Каримович. Золотой человек, в чем я, положим, и не сомневался. Стыдно другое: при таком ко мне отношении я за все эти месяцы так ни разу к нему и не выбрался.