Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 25

— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.

— Суетливость рук, поисковые движения.

Вот, значит, как. Понятно, грозная бумажка из Москвы и профессор оттуда же — непонятно, чего ожидать. А вдруг проверка? Рыльце-то у этого голубого воришки точно в пушку… Ладно, посмотрим, во что все это выльется.

— Проходите, проходите! — лопотал Ротозеев, который семенил впереди, распахивая двери. — У нас и чай готов, и к чаю все как положено! Борис Альбертович, вы не представляете, какая честь для нашего скромного учреждения…

— Отчего же, представляю, — с важным видом сказал Борька. — Сейчас посмотрим, что у вас там к чаю положено.

К чаю у заведующего действительно было все как положено, и даже сверх того: дорогие конфеты, нарезанный сервелат и сыр, лимон тонкими дольками, обсыпанный сахаром, мед в вазочке, виноград и печенье трех сортов… и, само собой, бутылочка французского коньяка «Курвуазье». Приличненько так.

Борька одобрительно хмыкнул, уселся, отхлебнул чаю и заговорил. Слушать его в такие минуты было одно удовольствие.

— Что же вы, Валентин Захарович, чините препятствия федеральной программе исследований активного долголетия? — неторопливо и весомо спросил он.

Ротозеев при слова «федеральная» чуть в обморок не упал. Пока Терновский говорил, у него на лице отражалась вся гамма эмоций: от «сейчас проверят и посадят» до «а вдруг и мне что-нибудь перепадет».

— … поэтому ваше учреждение, Валентин Захарович, попадает в число опорных площадок, — с мудрым и чуть утомленным видом вещал Борька, не забывая помешивать чай ложечкой. — Наблюдательная фокус-группа, двадцать человек, регулярный мониторинг. Никаких вмешательств, никаких препаратов — наблюдение, замеры, рекомендации. Кстати, и вашим сотрудникам методическая польза. Ну и, сами понимаете, отчетность пойдет наверх, в том числе по линии министерства.

— Наверх, — эхом повторил Ротозеев и дрожащими руками промокнул лоб салфеткой. — Министерство… Конечно, конечно. Мы всегда, мы же всей душой…

Хмыкнув, я поднялся и сказал:

— Вы тут пока говорите о высоких материях, Борис Альбертович, я начну обход, с вашего позволения.

— Может, вас проводить? — раболепно дернулся Ротозеев.

— Не стоит, я помню дорогу, — улыбнулся я ему как можно доброжелательнее. — Вы лучше Бориса Альбертовича не оставляйте без внимания, он про федеральную программу может долго говорить.

— Иди уже, Епиходов, — хмуро велел Борька, не оборачиваясь. — К двенадцати чтоб первые данные были у меня. Мухой!

«Мухой», ну надо же. Словечко, которым я сам гонял ординаторов и аспирантов, того же молодого Борьку Терновского, вернулось ко мне. Карма, она такая, итить ее!

Я оставил этих двоих ворковать, а в коридоре меня перехватил медбрат — тот самый плечистый, что в прошлый раз таскал носилки с Марьей Ивановной. Та упала, чуть не сломала шейку бедра.

— Сергей Николаевич, здравствуйте! — воскликнул он. — Вы к нашим? Я сопровожу, у меня все равно процедуры по второму этажу.

— Здорово. — Я пожал ему руку. — Сопроводи, пожалуйста. Как там Марья Ивановна, кстати?

— Ходит! — Он расплылся в улыбке. — С палочкой, но сама, до столовой и обратно. Как вы тогда велели: холод, покой, потом расхаживаться. Она вас, между прочим, часто вспоминает добрым словом.

Приятно, черт возьми. Хоть кто-то в этом заведении вспоминает меня без страха пополам с ненавистью.

Второй этаж заведения вовсю готовился к Новому году: кто-то старательно, хоть и криво, навырезал бумажных снежинок и налепил их на евроокна, на стены повесили выцветшую мишуру, а радиоприемник на тумбочке обещал к вечеру снег по всей республике.

Народ сидел по привычным местам. Двое дедков стучали в домино, вполголоса переругиваясь, за угловым столиком шелестели газетами, и только старушка в теплом платке все так же отчужденно смотрела в окно — за две недели она, похоже, не поменяла даже позы.

Дальше я пошел по заранее намеченному списку: присаживаясь рядом, спрашивал про сон, про аппетит и про то, что болит по утрам, кивал и записывал — обычный, со стороны, врачебный обход. А Система тем временем отрабатывала за целую поликлинику, выдавая мне все данные по каждому: паспортный возраст, а под ним биологический.

Закономерность вырисовывалась быстро и безрадостно. У пансионатских биологический возраст обгонял паспортный на пять-восемь лет почти у всех. Казенная еда с огромным дефицитом белка и полезных жиров, не говоря уж о витаминах, минералах и клетчатке, казенный распорядок, лекарства горстями, а главное…

…ненужность, которая сушит человека надежнее любого диагноза. Аделаида Петровна, бывшая ударница, бодрилась и держала спину, но цифры у нее были стариковские; у плотника с золотыми руками, Михаила Потаповича, — такие же, потому что руки его тут никому не требовались.

Между делом я опрашивал персонал, и, убедившись, что Ротозеева рядом нет, со мной активно делились информацией о пациентах, ничего не скрывая. Очевидно, моя репутация в их глазах была значительно выше, чем у заведующего.

Я записывал данные столбиком: паспортный возраст, оценочный, разница. Для Борьки это будет называться «предварительная фенотипическая оценка по внешним маркерам и анамнезу». Для меня это были двадцать две причины достроить санаторий поскорее.

И чуть ли не впервые я подумал, что вопрос питания в санатории выходит чуть ли не на первое место.

В последние годы наука все выше и выше ставила для любого возраста, а особенно для стариков, ценность белка. Без него мышцы уходят быстрее — и это не фигура речи. С возрастом организм все хуже откликается даже на обычную порцию белка: чтобы запустить строительство мышечной ткани, аминокислот требуется больше, чем в молодости. Если их не хватает, тело начинает экономить и понемногу разбирать собственные мышцы. Человек вроде бы ест досыта, вес может даже не меняться, а сил становится меньше: тяжелее вставать со стула, подниматься по лестнице, удерживать равновесие.

Страдают не только мышцы. Белок нужен для ферментов, гормонов, иммунных клеток, восстановления кожи и внутренних тканей. При его дефиците раны заживают медленнее, после болезни человек дольше приходит в себя, а любая неделя в постели оборачивается заметной потерей силы. Для стариков это особенно опасно: потерял немного мышц — стал меньше двигаться, стал меньше двигаться — потерял еще больше.

Так что тетю Нину с ее оладушками придется приструнить. Блины могут остаться, но уже не вместо еды, а рядом с ней. Творог, кефир, яйца, рыба, мясо, птица, орехи, бобовые — вот что теперь должно было стать основой санаторного меню.

Сбился с мысли, когда у окна в конце коридора меня окликнули.

— Доктор! Молоденький! Подойди-ка.

На кровати в маленькой комнате на двоих сидела сухая, легонькая, в чем только душа держится, старушка с абсолютно белой головой одуванчиком и неожиданно яркими, молодыми глазами. Я ее сразу вспомнил по прошлому визиту, хотя тогда пообщаться не удалось, а Система подсказала имя: Евдокия Карповна, восемьдесят девять лет.

— Евдокия Карповна?

— Она самая. — Хозяйка засуетилась, пошарила под подушкой и вытащила сверток из вафельного полотенца. Внутри обнаружились сухари — ровные, подсушенные, сложенные один к одному. — На-ка вот. Бери.

Санитарки мне на нее уже пожаловались: прячет хлеб, сушит на батарее, под подушкой склад, того и гляди мыши заведутся. Просили повлиять.

Но я смотрел на сухари и на плашку над белой головой — восемьдесят девять паспортных, восемьдесят два биологических, легкая, крепкая, из тех, кто всех тут переживет, — и влиять не собирался. Девочку, которую в сорок втором вывезли по Ладоге и отправили в Марий Эл, отучать от хлеба под подушкой поздно и незачем. Пусть лежит.

Я взял сухарь и надкусил. Сухарь был отличный, с солью.

— Спасибо, Евдокия Карповна. Вкусно.

— Вот! — Она подняла палец с видом человека, выигравшего спор. — А то ходят тут некоторые: «Спасибо, не хочу, я сытый». Сытый он. Запомни, милок: когда тебя угощают — бери. Всегда бери, хоть кусочек, хоть корочку. Тебе не еду дают, дурачок. Тебе человек душу протягивает, а ты ему — «сытый».