Стать нижней - Унин Игорь - Страница 100

Прежде чем мы приступим к описаниям, давайте договоримся с интерактивным читателем, что Алекс на момент этих событий якобы достиг минимум шестнадцатилетнего возраста. Раз уж таков возраст согласия. Потому что данное описание вполне могло подходить для любого возраста до двадцати с чем-то лет. Правда, на тот момент возраст согласия был ещё четырнадцать. В наше время есть и тринадцатилетние отцы, и тридцатилетние девственники. Пока что последних больше, чем первых.

Вначале у них с тётушкой был обмен взглядами и комментарии. И её странная реакция. В чём странность? В молчании. Осмелев, Алекс, позволял себе всё более непристойные шуточки, но его не одёргивали. Когда со временем дошло дело до рук, он тоже замолчал, и все их дальнейшие игры проходили без слов.

Сначала пошла наглая демонстрация. Он решил провоцировать максимальным бесстыдством и стал, оставаясь с ней вдвоём, немедленно снимать штаны и ходить по квартире в трусах. Это был уже определённый вызов. А потом его озорной и извращённый ум пошёл дальше. Кончить в трусы так, чтоб протекло сквозь ткань. Чтобы был различим белый цвет. Ворваться к ней в комнату. Отругай, возмутись! А он состроит невинно-испуганную мордаху: «Ой тётя, не знаю даже! Почему-то описался, о тебе подумав. Ты только маме не говори». И, выскочив за дверь, поржать.

Но она не реагирует даже на экстремальное мальчишеское хулиганство, как будто не происходит ничего особенного. Но видит же! Он ведь может украдкой перехватить её взгляд. Ну не настолько же она тупая, чтоб не понять, что мальчик кончил! И что он не клинический идиот и понимает, что демонстрировать такое своей тёте в его возрасте — это даже не сказать неприлично, но нагло-вызывающе. Извращённо. Неподобающе. Дико. Но… Что она думает?!

Вариант: «Зачем, за какие конкретно грехи? Огласите, пожалуйста, полный список грехов, чтобы привести в соответствие с ними своё сознание. Обязуюсь в дальнейшем… Или как там? “Не искушай, Орёл, без нужды”. Буду работать над собой, буду правильной до мозга костей. Решу школьные задачки, которые обещала самой себе решить, когда поумнею. Зачем именно племянник?!»

А Алекс уже с позиции взрослых оценок так интерпретировал свои чувства: «А тебе, тётя моя, вот уже настоящее спасибо! Как ты безгранично права, как же ты меня любишь, раз даёшь испытать… Только… до какого предела? До какого предела я могу зайти, не испортив с тобой отношения? В бесконечность? Тётенька, я лечу с тобой в пропасть, берегов-то не видно…»

Страшно, что они сбивают и все другие тормоза, не связанные с сексуальностью. Система жизненных нормативов зиждется на нескольких опорах. Каждая важна, но стоит убрать одну основу — рухнут другие. Похоже на стул, у которого внезапно изъяли ножку. Усидеть на трёх ножках можно, хотя и не без эквилибристики, но возможность грохнуться возрастает несравнимо. Тётю можно погладить по волосам. Общественная мораль допускает. Можно в шутку схватить её за коленку. Общественная мораль тоже допускает, хотя и с оговорками. А что дальше? Как далеко сможет зайти? Он ищет границу дозволенного, но готов через неё не переходить и остановиться на любом этапе. Когда она скажет: «Стоп, игра!» А так, без остановки, движения руки будут продолжаться. До стоп-слова. Рука говорит: «Я не наглая, мне просто хочется… ну вот, честно, не могу ничего с собой поделать. Хочется, наверное, того, что нельзя. Но ведь я пока не знаю, с какого момента нельзя. Может, нельзя уже даже совсем немного. Но вот моя рука уже несколько раз сжала твоё бедро, тётя. В ритме процесса человеческого совокупления. Ты не могла не почувствовать и не сопротивляешься. Это можно? А что ещё можно? Неужели можно всё? Ведь страшно поверить, а поверить-то очень хочется…»

Такими темпами в какой-то момент игра перейдёт первую границу. Это понятно тёте, и понятно ему, что она всё поняла. И она поняла, что он понял, что она поняла. И так далее, повышая ранг рефлексии.

Как известно, к слову «петтинг» прибавляют прилагательные «лёгкий» и «глубокий». При этом не совсем ясно, как далеко могут зайти петтинг лёгкий и петтинг глубокий? Как-то услышал мнение о различиях этих понятий. Глубокий начинается после того, когда возникают прикосновения к половым органам с целью получения соответствующей реакции.

Она ведь его остановит. Должна же когда-то остановить? И он тут же остановится. Он же вовсе не такой наглый со взрослыми, из хорошей семьи, не уличная шпана. Он просто хочет знать, а куда, собственно, может зайти эта игра? К восторгу и ужасу, она идёт всё дальше. Его не останавливают! А остановиться сам он не может — это значит признать своё поражение, не суметь реализовать бьющие из всех точек сознания и подсознания импульсы уже созревшего из-за примеси латиноамериканской крови самца, не пройти экзамен на будущего доминанта. Самца можно укротить. Его нужно укрощать, этого самца. Так требует цивилизованное общество. Оно объясняет почему. Доводы у него, общества, железобетонные и насквозь правильные. Но абстрактного молодого самца укрощают где-то и как-то очень «вообще». То есть всех сразу и без исключений. А исключения есть. Это создаёт когнитивный диссонанс.

И пусть тётя лицемерно пытается не замечать проблему — проблема не исчезает. Просто добавляется головная боль Скарлетт, которая откладывает на завтра, чтоб не думать сейчас. А вот завтра проблема не исчезнет, будет так же неудобно давить. Однако устранить когнитивный диссонанс, рождённый такой мыслью, чрезвычайно легко. Вспомним о рациональном. Миром правят взрослые люди, и чем они взрослее — тем лучше понимают, что и зачем. Чур меня! Я не это хотел сказать, это стёб, понимаете?

Мой интерактивный читатель перебивает и рассказывает следующий анекдот: «“Семёныч с удовольствием испытал бы когнитивный диссонанс. Но неполное начальное образование из трёх классов позволяло ему только охуевать”. Легче, аффтар, легче! “Редкая птица долетит до середины Днепра”. Этого в реальности нет. А если есть, то нет для тебя и вообще для кого бы то ни было. Закрыто, заколочено в душе. Абсолютно никого не касается. Единичные случаи».

Вот именно такой единичный случай. Когда самца не укрощают. Мир взрослых не един и не монолитен в своих помыслах, мораль дала трещину, нечто невозможное становится явью, шокирует, сбивает с мысли. Но и снимает какие-то внутренние барьеры, оковы. Они просто летят к черту. Тётушка, ты меня не тормозишь? Тётушка, ты ангел! От тебя дух захватывает! Ну почему ты одна понимаешь, что мне по-человечески надо?

В этот момент ко мне прорывается один интерактивный читатель. Или читательница. Прорывается контрабандой, потому что читать такие тексты ему по возрасту не положено. И лицо скрывает, я не могу понять, какого он пола. А голос того возраста, когда трудно отличить девочку от мальчика. Мы свято чтим то, что чтил Остап Бендер, и вопросов о возрасте не задаём. Но разговор с ним или с ней вроде поначалу имеет невинный характер.

«Ну вот, допустим, вы мой папа», — говорит прорвавшийся в моё сознание юный интерактивный читатель неопределённого пола. — Своему я это не скажу, так давайте вам».

«Ой, а надо ли тебя слушать?»

«Но ведь у нас у всех проблема! Ну, пусть меня и моих сверстников взрослый мир считает недоразвитыми недолюдьми, но я чувствую, что уже умею испытывать всё то же самое. У нас всё давно созрело, а вот пользоваться можем только контрабандой. Ну, умные мы, по программам двадцать первого века учимся, знаем такое, что вам в нашем возрасте и не снилось. Человек на самом деле должен отдать часть мозга компу, зачем запоминать то, что комп за полсекунды сразу выдаст?

Может, завтра грохнет всё, кто-то кнопку нажмёт, а мы будем куда-то там пробиваться. Хватит валять средневековую дурочку, разрешите нам тоже. Ваша система — та, которую переняли от отцов и дедов, — сделала ли она вас счастливыми? А впрочем, хрен с вами! Вы, старшие поколения, деревянные. Могу и подождать, раз у вас такое общество. На своих детях отыграюсь…»

«Ну и умница, сынок (дочка). А то я было подумал, что ты дурачок (дурочка)».