Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 11

Неуверенность исчезает с его лица.

— Клянешься? Крест на сердце, что Темный Король не вытянет меня из кровати и не обгрызет пальцы?

— Крест на сердце, — черчу размашистый крест у себя на груди. — А теперь идите найдите игру получше. Чтоб я не слышала, как ты пугаешь кузин россказнями о Темном Короле, ладно?

Он снова одаряет меня щербатой улыбкой и улепетывает, а маленькая ватага22 тянется следом.

Честно говоря, я им завидую. Даже в их возрасте не была такой… невинной. Приходится взрослеть стремительно быстро, когда ты — ритуальная жертва. В первую очередь мы — сосуды, Девалианты — во вторую, и только в самую последнюю — люди. А теперь я и вовсе лишь запятнанный товар.

— Благие боги, эти дети становятся все кровожаднее с каждым годом, — оборачиваюсь и вижу Теодору, пробирающуюся по дорожке и вытирающую тряпкой глину с рук. — Мне поговорить с аристократами, чтобы не пугали их перед сном?

— Пожалуйста, — говорю я. — На прошлой неделе застала дочь леди Амбер за черчением соляных кругов в спальне. Оказывается, она убеждена, что призраки Найхолма23 живут у нее под кроватью, — киваю на остатки глины на ее пальцах. — Изваяла что-то стоящее сегодня?

— Я не ваяла ничего стоящего уже много лет, — говорит она, засовывая тряпку в карман платья. — Думаешь, почему перестала звать тебя в мастерскую? Там полно мусора.

— Ты всегда была самым строгим критиком.

Теодора фыркает. В уголках ее глаз появляется напряженная складка, пока она осматривает прислугу и все декорации, расцвечивающие сад.

— Ты как, держишься? — спрашивает она тихо.

Пожимаю плечами.

— Вот подумала, не оценить ли мне все прелести этой жизни. Например, задаться вопросом: что лучше — выйти замуж за дворянина, не способного даже самостоятельно завязать шнурки на сапогах, или позволить Исполнителю отделить голову от плеч?

— Прелестно. Ничто так не кричит «жить на полную катушку», как воображать жуткую смерть и ужасный брак.

— Может, напиться перед консумацией.

— Не делай этого. Отключиться в луже собственной блевотины до того, как Маркус вдавит тебя в матрас, — не лучший способ начинать супружество.

Смотрю вниз на браслет, теребя застежку.

— Просто не хочу об этом думать. Это ужасно с моей стороны? Провести, возможно, последние часы, притворяясь, будто ничего не происходит? Будто сегодня вечером меня не прикуют к Маркусу до конца, скорее всего, короткой, убогой жизни?

— Я работаю над этим, — она дарит мне напряженную улыбку. — Дядя ищет тебя.

— Чудно. Жду не дождусь нотации о том, как улыбаться, когда меня швырнут на член му…

— Бриони. Теодора.

Оборачиваюсь к императору, собираясь с духом. Ловлю себя на мысли, что он похож на нашего отца. Те же черты лица, светлые волосы и голубые глаза. Но там, где отцу была свойственна мягкость, Идрис — сплошные острые грани.

Стоит ему приблизиться, как в меня ударяет запах. Разит мылом, вином и этим безошибочно узнаваемым ароматом секса. То самое излишество, что однажды загнало его в затворничество после того, как его дочь и мой отец свели счеты с жизнью. Теодора правила десять месяцев, пока дядя пытался залить и затрахать свое горе.

Идрис скрещивает руки, и меня поражает, как знаменитая кожа Девалиантов — этот перламутровый, мерцающий блеск — подчеркивает жесткие углы его лица.

— Дядя, — произносит Теодора.

Он игнорирует ее, вперив ледяной взгляд в меня.

— Слышал, вчера в храме произошел инцидент.

Следовало догадаться, что не стоит полагаться на сдержанность моего стража. Сайлас, вероятно, этим утром побежал прямиком к Идрису.

Расстегиваю браслет и вытягиваю руку вперед, обнажая засечку, перечеркивающую Метку Алексиоса.

— Вы имеете в виду этот инцидент?

Его пальцы смыкаются на моем запястье, оставляя синяки.

— Что ты натворила?

Я истекала кровью для Покрова всю жизнь. Умирала ради него вновь и вновь. И мне не за что стыдиться.

— Бриони ничего не натворила, — отрезает Теодора. — Алексиос отозвал ее Метку, потому что Хеллевиг нерадиво исполнял подношения. Он делает ее козлом отпущения. Это злопыхательство.

— Следи за тоном, Теодора, — желвак дергается на челюсти Идриса. — Слово Вечного — закон. Если Алексиос решил, что Бриони ответственна, не нам спрашивать почему.

— Не смей читать мне нотации о тоне. Особенно когда я та, кто сидел на этом троне и удерживал королевство, пока его император шлялся, пьянствуя и трахаясь по всем борделям от столицы до Красных Пустошей.

Сестра ступает по опасной земле, но я не в силах ее остановить. Именно она собирала осколки, когда Идрис пропал. И что стало ее наградой? Быть отброшенной в сторону, стоило ему выползти обратно из той канавы, в которую он забился. Ожидалось, что она отойдет без возражений.

Факт, о котором сестра никогда не позволит ему забыть.

— Бриони не оказалась бы в таком положении, — продолжает она, — если бы ты уделял хоть немного больше внимания своему долгу, чем собственным прихотям. Напоминать людям о подношении — азбучная истина государственного правления. Удивительно ли, что Алексиос теряет терпение по отношению к нашему дому? Когда ты даже не удосуживаешься соблюдать свою часть Соглашений?

Рука Идриса дергается к кинжалу на поясе. На мгновение уверена, что он выхватит его. Сегодня — тот самый день, когда он наконец исполнит угрозы вырезать дерзость из моей сестры.

Но тут он замечает слуг. Они исподтишка поглядывают на нас, напряженно вслушиваясь.

Идрис медленно наклоняется, переходя на либрайский24 — формальное наречие вартенской знати, — язык, который челяди учить не дозволено.

— Это смелое заявление от тебя, Теодора. Все еще трахаешь каждого стражника, что глянет в твою сторону?

Щеки Теодоры заливает румянец, но она не отшатывается.

Губа Идриса кривится.

— Единственная причина, по которой ты вообще согревала тот трон, — требование Соглашений, чтобы на нем находилась задница Девалианта. Я бы скорее посадил туда лошадь Сайласа, чем позволил тебе осквернить его снова, — он указывает на меня. — Бриони выйдет за Маркуса, как намечено. Сегодня вечером. Какое бы дерьмо она ни устроила, разберемся после.

— Я прямо здесь, — отрезаю, каденция либрайского резка на языке. — И, если это ускользнуло от Вашего внимания, у меня на коже выжжен смертный приговор. Могу не прожить достаточно долго, чтобы увидеть собственную свадьбу, не то что разбираться с чем-то после.

— Тебя не казнят сию же секунду. У нас есть несколько дней — достаточно, чтобы всё уладить.

— Вы этого не знаете, — ногти впиваются в ладони. — Сильно сомневаюсь, что Исполнители будут расположены перекраивать свое плотное расписание убийств по Вашей прихоти.

Взгляд Идриса скользит к слугам. Те больше не притворяются, будто не прикованы к разворачивающейся перед ними сцене. Пусть они не понимают разгоряченной либрайской речи, льющейся с наших губ, — но добрую пищу для сплетен распознают сразу.

— Завтра мы вернемся в храм и пошлем весть Алексиосу, — произносит он. — Укажем на положение, в которое он себя поставит, если вознамерится убить одного из своих немногих выживших Якорей.

Покуда в Хеллевиге жив хоть один Девалиант, Покров держится. Но наше семейное древо чахнет с каждым годом, подрезаемое болезнями, неудачей, свирепствующим безумием и самоубийствами. Необходимость умирать и возвращаться снова и снова ломает всех. Два года назад, вскоре после моей встречи с Волком, отец пал на собственный клинок в дворцовом лесу. Шестнадцать месяцев назад дочь Идриса бросилась с балкона.

Из всего рода остались лишь мы трое.

— Как благородно, — роняю я. — Что Вы так отчаянно бьетесь за то, чтобы меня благополучно приковали и к алтарю, и к постели мужа.

— Избавь меня от драматизма, — произносит он, закатывая глаза. — Не ты одна умираешь во имя Соглашений, — он подбирает брошенный браслет, переворачивая в руках. — Лучше молись, чтобы Алексиоса удалось склонить к милосердию. А теперь ступай внутрь и прихорашивайся для своего жениха.