Чужие степи - часть двенадцатая (СИ) - Ветров Клим - Страница 3

Но я понимал: о текущем положении дел «на земле» всё равно придётся думать.

Немцы. Их главная база, та, что у моря, продолжала существовать. Сюда они притащили много техники и солдат — танки, артиллерию, пехоту. Мы их разбили, но из показаний пленных выходило, что и там оставалось ещё достаточно. Резервы. Склады. Авиация. Они не ушли насовсем — они отступили перегруппироваться.

Городские банды. Эти, получив здесь по зубам, разбежались по своим норам. Но вряд ли надолго. Соберутся, залижут раны — и снова полезут. Человек так устроен: страх проходит, жадность остаётся. Природа такая, ничего не поделать.

Единственный способ — стать настолько сильными, чтобы ни у кого из соседей не возникало желания испытать нас на прочность. А сколько ещё будет желающих? Ведь кроме тех, кто рядом, есть и те, кто далеко. Пока далеко. Но на этом континенте точно есть ещё анклавы, конгломерации, выжившие города. А за океаном? Америка? Африка? Австралия? Я заставил себя остановиться. Слишком далеко. Слишком много. Пора выбирать веники.

Они висели рядком под навесом, связанные попарно, — берёзовые, дубовые, один можжевеловый. Я потянулся к берёзовому, самому пушистому, и взгляд невольно упал на развалины соседнего дома.

Крыша провалилась, стены зияли пробоинами, на куче битого кирпича уже во всю росла крапива. Ещё недавно там жили люди. Сейчас их откапывали — и из разрушенных домов, и из окопов, и из блиндажей. Хоронили каждый день.

Пока я торчал в предбаннике, было легче. Словно забыл о том, что вокруг. А вокруг — ужас и горе. Я давно привык к смертям и не был особо впечатлителен, но что-то всё равно глодало изнутри. Какая-то жалость. К людям, к себе, к этому дурацкому миру, который никак не успокоится.

Я снял веник, потом второй, встряхнул, примерился. Нормально, рабочий вариант.

Володенька открыл глаза. Я посмотрел на него, покачал головой.

— Нет, в баню ты не поместишься. Извини.

В голове возник образ: что-то вроде вздоха, только без звука. Он сожалел что не может попариться, видимо считав мои чувства о предстоящем удовольствии. Наверное он действительно хотел бы залезть в парилку, растянуться на полке и гудеть от удовольствия. Но габариты не позволяли.

Я постоял напротив, разглядывая его. Солнце уже село, и хитин Володеньки в сумерках казался почти чёрным, только по краям пластин пробегали багровые отблески от печного окошка.

— Вот кто ты такой? — спросил я вслух, тут же поправившись. — Нет, оно понятно: дикий дрон, новая раса, ветвь эволюции. Твареныш — вон вообще король вашего улья. Но ведь не только? Ты же не просто машина. Или как там…

Володенька молчал. Только жёлтые глаза следили за мной.

— Откуда в тебе столько этого? — я обвёл рукой воздух, не зная, как сказать.

В голове вспыхнул образ: вопрос. «Чего?» — спрашивал он.

Я задумался, формулируя.

— Ну этого… человечности. Откуда в тебе это?

Снова образ. На этот раз сложный, многослойный, непонятный. Я разбирал его постепенно: разум, сознание, способность выбирать, память, привязанность. Смысл ускользал, но главное я понял. Для него человечность и разумность были синонимами. Одно вытекало из другого. Если ты разумен — ты человечен. Другого не дано.

Я хмыкнул.

— Ну хорошо, положим, разум определяет. Но ведь сколько разумных ведут себя э-э… неразумно? Не по-человечески? Вот скажи: вы, ваш улей, ваша компания — она что, тоже дерётся меж собой? Как мы, люди?

Володенька издал звук — нечто среднее между хмыканьем и фырканьем. Но образа не последовало. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде читалось что-то похожее на снисхождение.

— Наверное, вы не воюете меж собой, потому что вас мало, — продолжил я. — Но погоди. Размножитесь — и начнётся. Ресурсы, территория, кто главнее. Если человечность и разумность — синонимы, то любая разумная тварь рано или поздно начнёт убивать себе подобных. Как мы.

Володенька склонил голову набок. В затылке зашебуршилось, и пришёл образ. Не ответ — скорее контрвопрос. Он показал мне двух тварей из улья. Они стояли друг напротив друга, скалились, но не дрались. Между ними мерцала тонкая нить — связь, общая сеть, что-то вроде коллективного разума, который не даёт переступить черту. А рядом, на заднем плане, он показал людей: двое с автоматами, в разных формах, целятся друг в друга и стреляют.

Я замолчал. Образ был яснее слов. У них нет войны не потому, что их мало. А потому, что они устроены иначе. Им не нужно убивать друг друга, чтобы что-то доказать.

— Но люди тоже разумны, — сказал я тихо. — И человечны. Только не всегда выбирают это.

Володенька моргнул. Никакого образа. Просто моргнул, и всё. Я воспринял это как согласие, и постояв ещё немного, глядя, как сгущаются сумерки над рекой, хлопнул его по хитиновому боку.

— Ладно. Завтра ухой накормлю. Обещаю.

В ответ пришёл тёплый импульс. Я улыбнулся в ответ, взял веники и пошёл в баню.

Глава 3

Проснулся я поздно, почти в десять. Солнце уже во всю светило сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я полежал, глядя в потолок, и с удовольствием вспомнил вчерашнюю баню. Просидел там до ночи, и каждая минута того стоила. Пар, веники — я отдохнул душой и телом так, как не отдыхал уже очень, очень долго. Даже не отдохнул, перезагрузился. Смыл с себя всё, что налипло за эти безумные дни.

Аня пришла уже затемно, ближе к одиннадцати. До того была в госпитале, сидела с Ванькой. Я к тому времени пиво уже допил, но мне не хватило. Пришлось догоняться самогоном из старых запасов. Выпил не так чтобы много, меньше литра, но развезло так, что Аня еле вытащила меня из предбанника. Я что-то бормотал про Володеньку, про ковчег, про то, что мы все умрём, а она всё повторяла: «Завтра поговорим, завтра». И вот завтра наступило.

Я сел на кровати, потёр лицо. Голова была ясной, несмотря на количество выпитого. Организм давно привык к таким экспериментам и справлялся без видимых усилий. На столе стояла накрытая полотенцем тарелка. Я встал, прошлёпал босиком по тёплым половицам, открыл. Кусок варёного мяса, уже холодного, и пакет с сухарями. Рядом — кружка с водой. Поел стоя, не торопясь, но и не растягивая. Мясо было постным, но вкусным. Сухари сушеными, вода мокрой.

Оделся привычно — штаны, куртка, берцы, разгрузка. Автомат на плечо.

Почти боеготовый, вышел во двор.

Володенька был на месте. Спал, растянувшись на траве, и со стороны казалось, что он не шевелился с самой ночи. Но знакомое шебуршание в затылке подсказало: он всё видит и все контролирует. Просто не хочет двигаться.

Я задержался у калитки, глядя на него. Что с ним делать дальше? Его кровь — универсальное лекарство, мы это знали. Она поднимала мёртвых, лечила раненых, переписывала саму суть организма. Но подействует ли она теперь? После того как ковчег мёртв, работает ли ещё это?

И вообще, как получилось, что он так привязался к Ане? Ладно Твареныш — она выхаживала его с детства, можно сказать вытащила с того света, кормила с ложки, прятала от меня, когда я хотел пристрелить. Но этот-то? Аня не растила его, не спасала. Однако он пришёл к ней, как к матери. Признал, привязался, остался.

Я вспомнил, как впервые увидел его. Громадина, хитин, когти, жёлтые глаза. Всё во мне кричало: опасность, угроза, беги. А потом он наклонил голову, тихо загудел и сел рядом, как пёс. И я удивлялся — как при всей своей внешности он может быть таким… добрым? Это слово не очень подходило к нему, но другого я не находил.

Может, всё проще, чем кажется. Может, он просто чувствует, кто его любит. А Аня любила. Она вообще умела любить тех, кого другие считали чудовищами. (Я не в счет).

Не тревожа его, я закрыл калитку и вышел на улицу. Старался не смотреть по сторонам, от вида развалин щемило на душе. Просто шёл и смотрел под ноги.

Пока шёл, встретил нескольких знакомых, но не задерживался, кивал, здороваясь, и шел дальше.

Штаб снова переехал. Теперь, когда угрозы бомбёжек не стало, обосновались в обычном доме на седьмой улице, почти у самой воды. Добротный кирпичный дом с целой крышей и уцелевшими окнами — редкость по нынешним временам.