То-Рек. Новая жизнь (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 4

Я попытался спросить, кто они такие и куда меня занесло, но из пересохшего горла вырвалось лишь жалкое, утробное мычание.

— Чего расселся как пень? — строго цыкнул дед на рыжего, легонько толкнув его в плечо кулаком. — Мазь тащи. Живее! Надо закрыть рану, пока дух парня обратно за кромку не убёг. Видишь, как его ломает, к предкам просится.

Подросток метнулся в тень и тут же вернулся, бережно протягивая старику кусок толстой древесной коры, на которой дымилась бурая, склизкая масса. Барк принял посудину и принялся быстро-быстро бормотать над ней заклинания.

Я заворожённо следил за его губами и мысленно радовался уже тому, что он туда хотя бы не плюет для верности.

Закончив наговор, старик без лишних нежностей зачерпнул грязными скрюченными пальцами эту жижу и с размаху шлёпнул мне прямо на грудину.

Я даже не вздрогнул. К тому же по телу почти сразу разлилась приятная прохлада, сменяя жгучую боль покалыванием.

Надо же, сработало, — подумал я, расслабляя плечи. — Какой-никакой, а природный антисептик. Надеюсь.

— Воды, Нэра, — не глядя, приказал дед, вытирая пальцы о собственные шкуры. — Напои его настоем чёрного корня.

Из темноты донеслись торопливые, шуршащие шаги.

Значит, в этой уютной обители, помимо ворчливого знахаря, прыгучего подростка и пары воющих детей, обреталась ещё одна душа.

Нэра действовала молча. Она быстро перехватила у парня грубую деревянную плошку, опустилась на колени у моего изголовья и аккуратно, но крепко приподняла мою голову за затылок.

Краем глаза я успел заметить её лицо: молодая женщина, от силы лет двадцати пяти, с густой копной лохматых тёмных волос и широкими, почти сросшимися бровями. Она смотрела на меня с такой щемящей, животной нежностью, с какой моя собственная мать когда-то встречала меня из госпиталей.

Края плошки ткнулись мне в губы. Я сделал первый глоток и едва не поперхнулся — жидкость оказалась тёплой, горькой, со стойким привкусом болотного мха и прелой листвы. Но организм, изнывающий от жажды, требовал своего, и я начал пить жадно, взахлёб, пачкая подбородок.

— Хорош, — Барк бесцеремонно перехватил руку женщины, уводя чашу в сторону. — За раз всё нельзя — утробу сожжёт. Хватит с него. Позже дашь.

Нэра покорно отстранилась, мягко опустив мою голову обратно на вонючую шкуру. На её глазах заблестели слёзы. Она протянула дрожащую руку, едва касаясь кончиками огрубевших пальцев моих щек, словно проверяя, не рассыплется ли этот хрупкий сосуд.

— Ты вернул его, Барк… — выдохнула она, и её голос сорвался на глухой всхлип. — Мой мальчик… он живой. Тёплый…

Две чистые дорожки прорезали грязь на её смуглых щеках. Она уткнулась лицом в свои ладони и беззвучно затряслась плечами. Я смотрел на неё, а мысли ворочались в голове медленно, как тяжёлые жернова. Я никогда в жизни не слышал этого наречия, но парадоксальным образом понимал каждое слово, каждую интонацию.

«Я ведь умер, — холодно зафиксировал разум. — Совершенно точно умер в том амбаре. Был тоннель, был свет. А потом этот старик выдернул меня обратно, как рыбу на крючке».

Выходит, мамины предсмертные слова про «предков, которые встретят» имели буквальный смысл? И этот чумазый колдун — мой родственник по какой-то безумной линии?

Я заставил себя поднять руки и поднёс ладони к лицу.

Они были маленькими. Грязными, жилистыми, покрытыми мелкими мозолями и следами старых ожогов, но на них не было моих привычных шрамов. Пальцы скользнули по скулам, очертили подбородок, коснулись губ. Изнутри поднялась волна глухой паники. Лицо было чужим. Кожа — гладкой, нос — узким и целым, и никакого намёка на жёсткую капитанскую щетину.

Я заперт в теле подростка. В теле мальчишки, который только что едва не двинул кони. Заперт в теле с ногами, которые…

Мысль оборвалась. Я замер, боясь пошевелиться. Пять лет мои ноги были мёртвым, никчёмными для меня кусками мяса. Я забыл, каково это — чувствовать пальцы на стопах. А сейчас от них шло чёткое, вибрирующее тепло.

Сглотнув вязкую слюну, я заставил себя отдать мысленную команду. Сердце болезненно сжалось от страха облажаться.

Пальцы ног послушно подогнулись, скребя пятками по шкуре. Я осторожно повернул ступни влево, затем вправо. А потом, затаив дыхание, согнул правое колено. Сустав сработал мягко, без малейшего сопротивления, словно и не было тех бесконечных, серых дней в инвалидном кресле.

«Мама… если бы ты только видела», — подумал я, и к горлу подступил ком. Но я сдержался. Плакать — не мужское дело, батя за это всегда гонял. Я просто закрыл глаза и глубоко, шумно выдохнул, загоняя эмоции поглубже.

— Он как-то странно дышит, Барк, — Нэра испуганно отпрянула, дёрнув старика за край шкуры. — Вдруг дух опять уходит?

— В себя он приходит, не дёргайся, — сухо отрезал знахарь, тяжело поднимаясь на ноги. — Оставь парня в покое. Ему отдых нужен. Пусть спит.

— А точно не уйдёт? — женщина преданно заглянула ему в глаза, сжимая кулаки на груди.

— Я врата запечатал, — Барк раздражённо махнул рукой и устало зевнул, обнажая жёлтые, стёртые зубы. — Дай мне ещё глоток настоя и не смей будить нас, пока светило не зацепит вершину Белой горы.

Нэра послушно подала ему плошку. Старик жадно выпил, вытер рот тыльной стороной ладони и, бросив на меня долгий, оценивающий взгляд, тяжело повалился на свою лежанку. Спустя минуту пещеру огласил его мерный, богатырский храп.

Я лежал, уставившись в потолок, где разыгрывали свой безмолвный спектакль тени от огня. Нэра опустилась рядом и принялась монотонно, едва слышно напевать какую-то колыбельную, плавно поглаживая меня по спутанным волосам. Её ладонь была шершавой, но от неё шло успокаивающее тепло. Мои новые ноги пульсировали жизнью.

Я продолжал незаметно шевелить пальцами, панически боясь, что стоит мне расслабиться — и этот дар исчезнет, а я снова проснусь парализованным инвалидом в Глухове.

Но прагматичный ум подсказывал: возврата нет. Я умер там, и возродился здесь. Снова молодой, снова здоровый.

Я сжал кулаки — мелкие, но на удивление крепкие. Тело подчинялось безукоризненно. Что бы ни сделала моя мать, или эти странные предки, или этот ворчливый дед — я был жив. И за это им всем стоило сказать спасибо.

Примирившись с этой мыслью, я позволил сознанию соскользнуть в спасительную темноту, где больше не было боли, предательства и пьяных ублюдков.

Только покой и треск костра.

Глава 3

Спал я без задних ног, и мне снилась мама.

Я понимал, что это лишь игра угасающих воспоминаний, но иллюзия была пугающе точной.

Она стояла у плиты в нашем старом деревенском доме, облачённая в свой неизменный синий халат. На кухне плыл одуряющий аромат свежего теста, корицы и запечённых яблок. На деревянном столе высилась горка румяных пирожков с глянцевой хрустящей корочкой.

Я замер на пороге, чувствуя, как грудь разрывает от тоски. Я ведь знал, что её больше нет, что всё это, лишь осколки прошлого, но запах выпечки казался абсолютно настоящим.

— Мам, — позвал я негромко.

Она неторопливо повернулась, и её лицо озарила та самая, знакомая до каждой морщинки улыбка — мягкая, немного усталая, но безгранично тёплая. Так она встречала меня всегда. Из школы, из института, из чеченских командировок.

— Сынок, — тихо отозвалась она.

Я сделал шаг вперёд и крепко, отчаянно обнял её, уткнувшись носом в плечо.

— Мам, прости меня, дурака… Прости, что не послушал. Что оставил тебя там одну.

— Не тоскуй, Егорушка, не рви сердце, — она ласково погладила меня по спине. — Мне и самой недолго осталось, скоро к отцу твоему уйду, отмучаюсь. А у тебя теперь вся жизнь впереди. Гляди, каких пирогов напекла.

Я потянул руку к столу, но мама мягко, перехватив моё запястье, отвела его в сторону. Её пальцы были невесомыми и прохладными.

— Это не для тебя, сынок, — грустно качнула она едва заметно головой.

— А для кого тогда? — удивился я.