Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 7

— Будет исполнено, — отозвался Лукьян.

— Антипка. С моими казаками не конфликтовать.

Дед исподлобья зыркнул на командира:

— А ежели они первые полезут?

— Тогда прямиком ко мне. Драки пресеку на корню.

— Тяжко будет.

— Уверен справишься.

Старик забормотал себе под нос какие-то проклятия, однако под тяжелым взглядом Лукьяна сдался:

— Будет исполнено.

Федор Иванович посмотрел на москвича и все же решился на вопрос, который всех нас мучил.

— Потрудитесь объяснить историю вашей официальной кончины.

Лукьян опустил глаза.

— Стычка с турками, — его певучий голос звучал обыденно и без трагизма. — Кавалерия прорвалась вперед, пехота застряла, началась неразбериха. Рванула повозка с боезапасом. Меня зацепило — удар в плечо, упал. Очнулся уже связанным. Свои меня спутали с мертвецом. Лицо снесено картечью, мундир в клочья. Комплекция моя. При убитом обнаружили мой шейный платок и нож.

Антипка не преминул вставить свои пять копеек:

— С костяной рукоятью тесак-то. Я сам лезвие правил и в путь благословил.

Лукьян не стал осаживать старика и продолжил:

— За минуту до взрыва я перевязывал раненого. Отдал ему платок, а ножом сунул разрезать амуницию. В кровавой каше потом никто разбираться не стал. Опознали по вещам. Письмом сообщили о смерти, как потом выяснилось.

Доклад звучал так, словно зачитывали казенную реляцию. Перед глазами нарисовалась картинка, в которой Якунчикову-старшему вручают страшную бумагу. Тело изуродовано, опознано по вещам, подписи свидетелей прилагаются. Чужого клинка в чужой мертвой руке вполне достаточно, чтобы оформить тебе официальный билет на тот свет.

— Кто вас удерживал? — спросил Толстой.

— Сперва османские регулярные части. Следом обозники. Позже перекупил один делец в провинциальном городишке. Надеялись содрать хороший куш.

— Французы мелькали? — прищурился Фигнер.

— Никак нет.

Фигнер принял ответ благосклонно. Для него плен был личной трагедией офицера и что самое важное, это мутный канал, через который к человеку могли прилипнуть чужие интересы.

— Каким ветром занесло обратно? — поинтересовался Толстой.

Скользнув взглядом по Антипке, Лукьян снова повернулся к нам:

— Один грек взялся переправить меня через границу за приличную сумму. Врал на каждом шагу, однако пару раз и вправду вытащил с того света. До сих пор не пойму, чего в нем было больше, корысти или порядочности.

— Имя?

— Николо.

— До столицы добирались вместе с ним? — продолжал копать Фигнер.

— Нет. Только до наших. Дальше передавали по инстанциям.

— Батюшка был извещен о вашем визите?

— Нет.

Антипка демонстративно уставился в пол. Самая тяжелая часть истории явно была впереди. Перехватив поудобнее трость, я спросил:

— И как вас встретили дома?

Пауза затянулась.

— На порог не пустили, — наконец произнес Лукьян. — Завернули прямо у ворот.

— Охрана?

— Свои же, дворовые. Сперва не признали. А когда признали — едва не поседели от ужаса. Побежали за отцом.

Голос парня оставался монотонным. Я хорошо помнил старшего Якунчикова. Этот старик управлял огромным хозяйством, не позволяя себе раскисать на публике. Свое горе он переживал глубоко внутри, отчего оно становилось тяжелее. По крайней мере, я так понял со слов его дочери. Представляю, каково ему было увидеть у своих ворот ожившего покойника.

— Поверил сразу? — подался вперед Фигнер.

— Отнюдь.

Антипка резко вскинул голову:

— Да барин-то…

— Тихо, — оборвал его Лукьян, и старик послушно сник.

— Батюшка спустились во двор, — продолжил юноша. — Встали поодаль. И давай экзаменовать. Заставили прочесть колыбельную, что мне в младенчестве нянька пела. Выспросили кличку моего первого коня. Потребовали вспомнить, куда матушка прятала мои испорченные прописи, уберегая от отцовского гнева. Только выслушав ответы, вышли навстречу.

Да уж, жуткая история. Даже Фигнер не стал ломать момент очередным вопросом. Мне вообще стало паршиво от того, что я ковыряюсь в чужой семейной драме, пусть даже ради дела. Существуют границы, переступать которые банально стыдно.

Толстой сбавил тон:

— А дальше?

— Дальше — дом. Врачи. Батюшка. Антипка. Пять суток кряду.

— И пять суток непрерывного ора, — хрипло добавил дед.

— Чьего? — уточнил Федор Иванович.

— Барина. Моего. Да и всех прочих.

Лукьян впервые позволил себе подобие улыбки.

— Отец намеревался оставить меня при себе.

— Это логично, — заметил я.

Он перевел взгляд на меня:

— Именно.

Александр Самойлович явно хочет он вытрясти из парня все: имена, пароли, явки, цвет пуговиц на мундире каждого встречного. И будет абсолютно прав. Каким бы кристально честным ни вернулся пленник, вражеская агентура могла использовать его втемную. Лукьян, кажется, это прекрасно понимал.

— Я составлю подробный рапорт, — заверил он, взглянув на Фигнера. — Имена, кто за кем стоял, кому платили. Где не уверен — поставлю пометку.

— Добро, — отрезал Фигнер.

Антипка волком уставился на Александра Самойловича:

— Добро ему. Барчук с дороги ног не чует, а его тут как французского лазутчика крутят.

— Антипка.

— Молчу уж.

— Нет, уже сболтнул лишнего, — осадил его Толстой.

Старик демонстративно отвернулся к выходу. Фигнер позволил себе мимолетную ухмылку.

Я задал вопрос, который зудел у меня с самой первой минуты:

— Какого лешего вы вообще поперлись обратно? После плена, после всего этого цирка, после слез отца?

Лукьян вновь глянул на меня с еле сдерживаемым недовольством, но быстро опустил глаза.

— Дома меня обложили заботой. Чересчур. Шушукались по углам, пялились в спину, крестились тайком. Батюшка и светился от счастья, и бесился от бессилия. Я его прекрасно понимаю. Но в родных стенах я превратился в живого мертвеца.

Антипка судорожно стиснул кулаки.

— А здесь, значит, иначе? — хмыкнул я.

Юноша чуть дернул подбородком, все еще опустив глаза.

— Здесь работа. Марш. Устав. Подчиненные, которым нужен командир.

Сказано было буднично. Обрести ребенка заново и отпустить его на верную смерть через пять дней… Не от широты душевной, а от осознания, что держать человека в золотой клетке — значит похоронить его вторично, теперь уже заживо.

Снаружи продолжал жить своей жизнью лагерь: конское фырканье у коновязи, ленивая перебранка кашеваров, звяканье котелков. А в полумраке палатки переминался с ноги на ногу натуральный мертвец, по которому в столице давно отслужили панихиду. Мозг отказывался переваривать этот абсурд.

Первым стряхнул оцепенение Толстой. Эмоции эмоциями, а службу никто не отменял.

— Отряд принимаю, Лукьян Лукьянович. Повторю, до рассвета стоите особняком, бок о бок с казачьей сотней. Котлы общие.

Москвич кивнул. Торчавший у полога Антипка насупился.

Федор Иванович оперся о стол.

— До побудки командуете своими. Завтра поглядим на вашу дисциплину в поле.

— Слушаются они дай Боже каждому, — буркнул Антипка.

— Вот заодно и проверим.

Москвич молча согласился и готовился выйти, когда я заговориил:

— Задержитесь на минуту, Лукьян Лукьянович, — встрял я. — Антипка, погуляй снаружи.

Дед ощетинился:

— Я при барине.

— За пологом постоишь, чай не барин, — отрезал я. — Дальше двух шагов никто не гонит.

Младший Якунчиков дал знак глазами. Слуга ретировался с таким видом, будто сделал одолжение всему Генеральному штабу.

Я подошел поближе, заметив, что юноша непроизвольно сдерался от того, чтобы отступить назад. Странная реакция. Вблизи легенда обрастала деталями: въевшаяся в одежду серая пыль, выбившаяся нитка на воротнике. Обычный уставший пацан.

— Батюшка ваш настаивал, чтобы мы использовали вас в полной мере.

— Это радует.

— Я наблюдал его горе в Москве. Вполне настоящее, уж поверьте.

Парень опустил глаза.