Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 52

Я вытащил нож, подцепил сургуч. Толстой в этот момент пытал Фигнера про резервных лошадей на проселке. Писарь просил сверить слово в копии приказа. Я сунул нож в карман.

Я поблагодарил вестового обещая передать ответ с дежурным.

Конверт бросил на кожаную папку. Лукьян в этот момент сидел у телеги и пил воду, рассматривая отцовскую печать. И углядел же, глазастый.

Я сгреб письмо Якунчикова со стола и сунул в папку.

Мне было некогда вскрывать конверт, вокруг кипела работа.

Я с головой ушел в проект со второй целью Отряда. Уж если Бертье получится схватить или ликвидировать, то можно считать, что все не зря. Для приманки Фигнер присмотрел безымянную речушку с гатью и бродом. Место подходило, недавно там мыкались наши обозы, оставив на съездах глубокие колеи. Забредший туда французский разъезд купится на легенду об оброненных бумагах. Тут главное не переборщить, фальшивка должна выглядеть как потерянный в суматохе штабной мусор. Идея Фигнера мне нравилась.

Пристроившись на ящике, Фигнер убористо строчил по-французски, имитировал почерк задерганного писаря, пишущего на коленке под мат обозных. Подделывать подпись Барклая Толстой запретил, поэтому внизу красовалась закорючка мелкого офицера и виза о пересылке в штаб 1-й армии. Текст пестрел рутиной: запасные маршруты, нехватка подвод, брошенные ящики и жалобы на жидкое прикрытие у переправы.

Достоверности ради в дезу вплели реальные приметы: и брод, и просеку, и конкретный колодец. А внутрь этой скучной правды Фигнер изящно завернул крючок, эдакий намек на наш уязвимый арьергард. После смоленской мясорубки корсиканец жаждал генерального сражения, а его штабные рыскали в поисках путей обхода. Любой толковый адъютант вцепится в такую бумажку.

Пробежав глазами черновик, Толстой кивнул:

— Главное, без генеральских фамилий. Годится.

Фигнер с прищуром ответил.

— Сошка мелкая, а сведения жирные. Я бы точно полез проверять.

— Вот и пусть лезут.

Толстой влепил на карте жирный крест.

— Выйдет крупный отряд — сразу отходим. Давыдов ударит по обозам левее, пусть французы бегут на дым, встречный бой нам тут не нужен.

Давыдов появился уже затемно. Склонившись над столом, он с ходу вник в расклад и ткнул пальцем в свой участок:

— Запалю им телеги здесь. Дым пойдет знатный.

— Твоя задача — оттянуть на себя разъезды, — отрезал Толстой. — Добычу оставь на потом.

— Сделаем.

Последним вызвали Пахомова. Несмотря на перевязанную руку, стрелок держался бодро. С ним подошли двое ребят, притащив чехлы с пневматикой, накачанные баллоны и оптику в сукне. Мне иногда кажется, что в чехлах муляжи, ведь оружие выдается под подпись. Значит у них его нет, видать, уж очень им нравится ореол который создается вокруг них.

Инструктаж Толстого был кратким:

— Дозоры снимать в крайнем случае. Стрелять по моей отмашке либо при провале.

Пахомов перевел взгляд на меня.

— Если заберут в плен — ствол ломать?

— Скрутить клапаны, если успеете. Нет — крошите механизм, чтоб французам не достался. Но в целом, плен я не советую попадать, — он сердито глянул на стрелком.

Уроки Удино все мы выучили накрепко. Воздушное ружье било без вспышки и дыма, но стоило в клапан попасть грязи — и дорогая снайперская работа превращалась в обузу.

До Лукьяна диспозицию довел старший стрелок. Пацану незачем было крутиться у нашего стола. Выслушав приказ, Лукьян подтянул ремень и принялся тасовать людей.

Я двинулся проверить технику. Иван замаскировал три «Авроры» под деревьями, обложив их телегами с сеном и лапником. Экипажи дремали на земле.

Ближе к полуночи фальшивка дозрела. Фигнер монотонно зачитал текст, а Толстой вымарал пару чересчур панических фраз. Граф влепил печать и прижал лист к доске, ожидая, пока схватится сургуч.

Расходились тихо, завтра эта бумажка могла притащить нам в сети штабного курьера, а могла вывалить на голову эскадрон французских кирасир.

Давыдов увел людей еще затемно. По каменистому съезду у просеки лошадей вели в поводу, чтобы не цокали подковами. Ниже, в лощине, всадники прыгнули в седла и потянулись гуськом. Задача у них была топорная: ударить по обозу, навести шороху, пожечь телеги, сгрести легкую добычу и раствориться в суматохе.

Толстой проводил отряд до зарослей. Напутствие вышло кратким:

— Удар, шум, отход. В драку не ввязываться.

— Сделаем.

Пощупав подпругу, Давыдов взмахнул рукой и канул за ветками. Какое-то время из темноты доносился осторожный хруст веток под копытами, а затем всё стихло. Только у наших телег кто-то изредка переругивался.

Своего подставного проводника Фигнер пустил в обход. Одетый в рваную сермягу мужик сутулился и мастерски изображал забитого пейзанина, до смерти уставшего от зуботычин и своих, и чужих. Наживку у брода пристроили заранее. Измятый лист валялся между сломанной оглоблей и какой-то грязной тряпкой — как раз там, где французы неминуемо наткнутся на свежие колеи от наших колес и примутся трясти проводника.

Перед выходом партизан еще раз прогнал мужика по легенде. Тот сбивался, путая «барскую» повозку с «казенной», что было хорошим знаком, ведь заученный наизусть текст вывел бы французов на чистую воду. Вслед за пейзанином тенью скользнул наш соглядатай с приказом держать дистанцию.

На позиции залегли еще до первых проблесков рассвета. Пахомов облюбовал неприметный пригорок, заросший кустарником со стороны тракта, а двоих своих парней спустил чуть ниже. Чехлы с пневматики стянули частично, освободив оптику и горловины. Проверенные ночью баллоны пометили. План отхода каждый боец знал назубок: свой маршрут к машинам, где лежат запасные резервуары и кому передать линзу, если зацепят.

Мое лежбище находилось у кривой сосны, чуть ниже стрелков. Отсюда простреливался взглядом кусок тракта, сам брод и наша спасительная просека. За главного оставался Толстой, и никакие мои столичные мандаты этого не отменяли. В поле балаган смертелен, дирижер всегда один. Моя головная боль это техника, оптика и опознание цели. На Фигнере — театр с подкидной бумагой, на Пахомове была снайперская работа.

Охрану просеки Лукьян выстроил грамотно, секрет у поворота, дозор в низине, еще пара бойцов у самого схрона. Сам парень встал на стыке, контролируя и нашу высоту, и замаскированные телеги. После ожогов он инстинктивно берег левый бок. Антипка, поигрывая карабином на сгибе локтя, маячил неподалеку.

Экипажи вцепились в поводья лошадей. Заваленная лапником и сеном техника сливалась с обозными телегами. Со стороны было похоже на типичный хвост отступающей армии.

Громыхнуло до восхода. Сквозь сырость прорвались мушкетные хлопки и заливистая французская ругань. Над макушками сосен неохотно пополз жирный серый дым, занялась солома или поварская телега. Гусар знал меру: дыму напустил на целую дивизию, а лес палить не стал.

К броду сразу выскочили трое французских конно-егерей. Пока один, спешившись, топтался по нашим следам, второй уже держал за шкирку подставного проводника. Мужик отчаянно жестикулировал, тыча пальцем то в брошенную оглоблю, то в ложную лесную просеку. Наконец, спешенный егерь пнул мусор, нагнулся и выудил из грязи наш запечатанный лист. Смахнув налипшую глину, он уставился на сургуч и тут же истошно заорал товарищам.

Для людей, у которых под носом идет бой, спорили они непозволительно долго. Один махал саблей в сторону давыдовского пожара, второй совал ему под нос фальшивку, а третий плотоядно косился на проводника. Вскоре отряд раскололся: пара всадников умчалась на выстрелы, остальные двинули к броду. У переправы остался жидкий пикет, они планировали стеречь дорогу и дожидаться начальства.

Затаившийся левее Фигнер напоминал кусок дерна. Лишь раз он оторвал руку от земли, показав Толстому два растопыренных пальца — разделились. Французы оказались осторожнее, чем мы рассчитывали.

Минут через пятнадцать к нашему кустарнику сунулся первый дозорный. Шел вразвалочку, высматривая примятую траву. Пахомов подпустил его вплотную, а после ткань чуть сдвинулось. В просвет между листьями скользнул вороненый ствол пневматики. Едва на тракте всхрапнула лошадь, раздался звук выстрела из пневматики.