Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 48

Беверлей в пререкания не лез, выдернул из толпы двух здоровых солдат, заставил оттащить грязное тряпье в сторону и расчистить проход к амбару. Местный эскулап завел было шарманку про нехватку рук, но наш док всучил ему пустое ведро, а пробегавшего мимо драгуна пнул за вторым. Через час стонов заметно поубавилось. Без всяких чудес, просто устранили бардак.

Наблюдая за этой возней, я прикидывал предстоящие проблемы в ставке. Я ожидал битву с мелкими чиновниками, без чьих бумажек не сдвинется с места ни одна подвода.

Под вечер нарисовался тыловой капитан, положивший глаз на двух наших заводных лошадей. Ящики его совершенно не волновали, Ваня спорить не стал, сунул под нос бумагу.

Капитан запнулся, косясь на меня.

— Особое предписание?

Я махнул головой, офицер вчитался и вернул документ.

— Сделайте отметку, что при вас оставлены кони по распоряжению.

Получив бумажку, он подобрел и даже подсказал, где утром взять нормальную упряжь.

Сводки по Удино добирались с перебоями. Очередной рапорт казак тащил двое суток, дорога дрянь, стояли долго. Следующую новость принес этапный офицер уже на словах, повязки меняют, плечо держится.

На каждой встрече я первым делом выпытывал новости про маршала. Фураж и приказы шли вторым номером. Живой пленник оставался нашим главным козырем. Сдохнет от тряски — получим пустышку вместо триумфа.

По мере удаления от Полоцка прозвище «Саламандра» стало обгонять отряд. На переправе безусый корнет шепотом выпытывал, правда ли я вытащил маршала прямо из кареты с горсткой егерей. Я отмахивался от расспросов бумагами, требуя сменных лошадей.

Слухи открывали шлагбаумы, но сулили проблемы. Трясясь в телеге, я мысленно репетировал доклад Кутузову. В Главной квартире могли обвешать крестами, а могли вывернуть наизнанку. На неудобные вопросы красивой байкой не ответишь.

Придется выкладывать расчеты и маршруты, умалчивая, разумеется, о том факте, что я просто помнил из истории: Удино должны были ранить здесь и сейчас.

За сутки до прибытия тормознули у крупного лазарета. разогнал тяжелораненых по разным углам, всучил местному костоправу свои записи по хирургии и вытащил из наших запасов две чистые простыни, пошел работать.

В Главную квартиру отряд втянулся грязным и невыспавшимся. Вокруг шныряли курьеры и штабные повозки.

Тормознули нас у внешнего кольца, выверили мандаты, пересчитали ящики и сдали дежурному офицеру. Тот брезгливо принял документы, пробежался глазами, зацепился за слово «пневматика». Долго буравил взглядом зачехленные стволы, после чего приказал выставить у повозок отдельного часового.

Ожидание растянулось. Я успел напиться теплой воды, подергать ремни на ящике с оптикой и прочесть последнюю записку от конвоя: маршал жив.

Дежурный вынырнул из штабных шатров ближе к вечеру. Сверив мое лицо с фамилией в бумаге, подошел вплотную:

— Главнокомандующий примет вас. Одного.

Дежурный офицер довел меня до массивных дверей, вполголоса назвал фамилию. Из-за створки откликнулись — пускать.

Перехватив трость и прижав локтем документы, я зашел в кабинет. Кутузов сидел за необъятным столом. Мои рапорты, списки убитых и ведомости уже лежали перед ним. У стены маячил адъютант с непроницаемой физиономией.

На парадных портретах из моего времени Кутузов всегда выглядел монументальным старцем. Реальность оказалась жестче, за столом сидел глубоко уставший, грузный человек, переваривающий тонны донесений. В его глазу не читалось ни малейшего любопытства к заезжему мастеру с его диковинами.

— Подпрапорщик Григорий Пантелеевич? — голос оказался тихим.

— Так точно, ваша светлость.

Кутузов кивнул на свободный стул. Я остался стоять, опираясь трость. Главнокомандующий повторил жест, настойчивее. Только тогда я опустился на самый край.

— Про маршала я читал, — Кутузов отодвинул листы об Удино. — Начнем с наших. Кто лег?

Заготовленный доклад про логистику и медицину полетел к лешему, я вытащил список.

— Егерь Михаил Лыков убит у кареты. Егерь Ефим Баранов прикрывал отход, тело вынесли казаки. Гаврила Сычев с простреленной ногой оставлен в лазарете. Унтер Пахомов ранен в руку, но остался в строю. Двое носильщиков посечены осколками при погрузке. У Фигнера потерян один человек на ложном следе, проходит по их ведомству.

Я перечислял и перечислял свои потери. Старик подтянул бумагу поближе к свече.

Кутузов отложил лист с убитыми, но оставил его ближе к себе, старик сразу опустил меня с небес на землю, к трупам.

— А теперь докладывайте суть, — велел главнокомандующий. — Без победных реляций. Что просчитали, а где просто повезло.

Пришлось формулировать сжато.

— Готовились к точному опознанию цели. Портретные черты Удино, приметы адъютантов, серебряные пластины для проверки бумаг. Заранее проложили ложные пути отхода. За медицину и носилки головой отвечал лекарь Беверлей.

— Вы изначально закладывались на тяжелораненого высшего чина?

— Именно на Удино.

Я опустил взгляд на свои руки, грязь въелась в поры так, что уже не отмывалась. Я добавил:

— Он постоянно лезет на передовую. При серьезном ранении его потащили бы в тыл по предсказуемому маршруту. Я расценил этот сценарий как высоковероятный.

Кутузов прищурил глаз, прятаться за казенными формулировками под этим взглядом было тяжело.

— Высоковероятный, — повторил он, пробуя слово на вкус. — А соломки вы подстелили изрядно.

— Иначе не было смысла начинать.

Это была чистая правда и одновременно абсолютная ложь.

Ради таких моментов я и согласился нацепить погоны подпрапорщика. Чин давал допуск к ресурсам, а главное давал права. Из истории я знал железно, что Удино ранят под Полоцком. Правда, я не знал ни конкретного куста, ни часа, ни точного болота, знал лишь о появлении краткого окна между ранением маршала и передачей командования. Чтобы вклиниться в этот зазор, нужны реальные рычаги. Вслух же я мог продавать только аналитику и результаты разведки.

— Что сообщили люди? — напомнил Кутузов.

— Отряд Фигнера подтвердил маршрут кареты и увел погоню. Пахомов грамотно отсек конвой, затем прикрывал отступление. Дозорные вовремя заметили усиленное охранение, стало ясно, что везут крупную фигуру. Ну а казаки прикрыли нам фланг уже на выходе.

— А случайностей не было?

— Болото оказалось большей проблемой чем ожидалось. Гать просела под тяжестью пневматики, баллоны стравливали давление из-за сырости. Пришлось угробить и затопить «Аврору». Удино при перегрузке вскрыл рану, а казачий разъезд вообще вывалился из тумана чистым чудом — мы их там даже не ождали.

Старик слушал, ничего не записывал. Затем вытянул ведомость по оружию.

— Врагу годное железо досталось?

— Нет. Французы ничего не получили.

— Пахомов ваш ранен, но оставлен при команде?

— Так точно. Он знает людей. В лагере от него сейчас больше пользы, чем в лазарете.

— Логично.

Кутузов кивнул своим мыслям.

— Ваше оружие без пороха многим спать не дает, — заметил главнокомандующий. — Начнут дергать, требовать к себе, чтобы удивлять неприятеля. Кто этот балаган осаживать будет?

— Уже просят?

— Будут просить еще наглее. Кто удержит?

— В поле — граф Толстой. По стрелкам — унтер Пахомов. По технической части — я.

Кутузов зацепился за фамилию начальника отряда.

— Про Толстого. Коротко.

— Весь Отряд держит в кулаке. Отсекал от маршала любопытных штабных, требовал четких сведений с цифрами и потерями.

— Значит, не дал вам забронзоветь и стать живой сказкой.

Я хотел было огрызнуться, но вовремя прикусил язык.

— Так точно, ваша светлость. Не дал.

— Злились на него? — вопрос прозвучал почти лениво, но глаз старика уперся в меня, как орудийный ствол.

— Бывало.

— На умного начальника злиться можно, главное — приказы выполнять.

Он снова пододвинул к себе список убитых.

— Куш вы сорвали знатный, Григорий Пантелеевич. А после таких побед начальство свято верит, что чудеса можно поставить на поток.