Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 41

Иван ударил в эту суматоху. Пока я пытался понять что делать дальше, этот богатырь умудрился проползти вдоль канавы, откуда его не видно было.

Он скользнул над землей, прямо через труп лошади. Жандарм дернулся к нему, я вжал спуск, но слева снова щелкнуло. Француз сложился пополам и осел на ступицу.

Иван с ходу впечатался плечом в грудь Удино. Пистолетная рука маршала мотнулась, Ваня рубанул по запястью, выбив оружие в грязь, и тут же наступил на него сапогом.

Удино грязно выругался. В этом рыке слышалась власть, но сейчас обладатель этого голоса лежал мордой в грязь, а русский сапог топтал его пистолет. Маршал видать хотел вырвать простреленное плечо и с шипением втянул воздух. Иван намертво зафиксировал его за здоровую руку.

— Вяжи, — бросил Пахомов. — Рану не рви.

Я швырнул винтовку на кормовую попону и бросился к Ване, выхватил узкий ремень, вощеный шнур, нож.

Иван рывком перевернул маршала на бок. Я пропустил ремень ниже локтей, аккуратно обошел залитое кровью плечо и стянул кисти. В мастерской таким узлом я фиксировал хрупкие оправы.

— Ниже бери, — контролировал Пахомов. — Теперь шнур кидай поверх.

Я сдержал желание огрызнуться. Учить старого ювелира вязать узлы, все равно что учить рыбу плавать. Но я затянул шнур. Яйцо курицу не учит, сейчас курица предпочитала не выпендриваться.

Удино сверкнул глазами. Видать понял, что его бережно пеленают и от этого взбесился еще сильнее. Он выплюнул презрительную фразу.

— Пусть гавкает, — отрезал Пахомов. — Дышит, и ладно.

Из-за садовой стены бесшумной тенью вынырнул Фигнер. Зашел с тыла, его боец волок за шиворот адъютанта, прижимающего к груди кожаный портфель.

— Бумаги у него, — кивнул Фигнер.

Тут жандарм дернулся и из-под его ног с подножки рухнул в грязь дорожный ящик. Крышка отлетела. В лужу брызнули бумаги, обломки сургуча и узкий футляр с золотым тиснением. Футляр раскрылся.

На мокрую глину выкатился маршальский жезл.

Я подцепил жезл двумя пальцами и мазнул взглядом по березе, Мишка так и лежал в траве. «Вернемся за тобой», — мелькнула и тут же пропала глупая мысль. Война не дает отсрочек на похороны.

Из-за садовой стены донеслись новые команды. Перестук копыт по твердому тракту. Треск выстрела. Ответный крик.

К французам подошла строевая кавалерия.

Иван схватился за рычаги привода, разворачивая «Аврору». Лошади всхрапнули, колеса вязли на краю канавы. Под попоной валялся маршальский жезл, рядом хрипел связанный Удино.

Французские конники уже входили в проезд и нам предстояло гнать на них.

Глава 17

Французская кавалерия втягивалась в проезд. Нужно было улепетывать, поэтому пришлось ехать назад.

Иван пустил «Аврору» вплотную к садовой стене. От криков и едкой пороховой гари лошади шарахнулись, мы мазнули бортом по кустам, уводя колеса в раскисшую грязь. Впереди блеснула поднятая сабля, соседний всадник потянул повод, разворачивая коня поперек нашего хода. Послышался выстрел от плетня, наш третий стрелок снял француза у стены. Тот осел в седле, пока Иван хладнокровно протискивал машину между дергающимся конским боком и краем канавы.

Прижав связанного Удино к борту за здоровую сторону, я страховал его от падения под ноги на ухабах. У заднего борта примостился Пахомов. Спеленав раненую руку, он напряженно вглядывался в оставленный позади узкий проезд, куда сейчас отчаянно втискивались конники.

— Жмитесь к доскам! — бросил он своим.

Потом обернулся ко мне, резко сменив тон:

— Григорий Пантелеевич, перехватите маршала за левый бок, у него кровит.

Под воротником пленника расплывалось багровое пятно. Щеголеватая французская перевязка сбилась еще в свалке у кареты, сползла при падении, и теперь ткань темнела. От жестокой тряски Удино очнулся. Застонав, он дернулся вверх.

— Лежать, — рявкнул я.

Ответ прозвучал зло, в вольном переводе мне предлагалось катиться к дьяволу вместе со всей проклятой Россией. Замечательно, раз ругается, значит, будет жить.

Выскочив за угол амбара с проваленной крышей, Иван резко затормозил. Дальше тянулся раскисший лес, где колеса неминуемо увязнут, а лошади встанут. На ухабах мы просто вытрясем из Удино остатки крови. Ваня спрыгнул на землю, выразительно ткнув пальцем.

Пахомов отреагировал быстро:

— Готовим носилки! Двое рвут жерди. Собрать баллоны, винтовки к борту.

Парни Фигнера направились выполнять приказ. Распахнув свой ювелирный ящик, я вытряхнул ремни и нож. После стрельбы пальцы мелко дрожали. Благо, ремесло вбито в подкорку. Отрезать по длине, проверить край, оставить запас на затяжку, прикинуть складку.

Присев на корточки, Пахомов болезненно прижал к груди правую руку. Мы подъехали к краю лесополосы и скрылись с глаз, в усадьбе слышались крики. Нам надо было быстрее ретироваться, иначе все зря.

Из выломанных жердей, солдатского плаща и моих ремней вышли вполне сносные носилки. Скрутив толстый валик, я аккуратно втиснул его под здоровую сторону маршала, приподнимая плечо от тряски. Французы, кажется, догадались куда мы направились, время истекало.

При перекладке на жесткую кожу Удино обмяк, пришлось придавить край полотна. Между пальцами толчками пошла липкая теплынь.

Маршал вынырнул из беспамятства через пару минут. Сфокусировав на мне мутный взгляд, он выдавил:

— Кто командует?

Сделав вид, что занят проверкой узла на жерди, я переваривал неприятный вопрос. В нем сквозила маршальская привычка наводить порядок даже в собственном пленении. Видать, хотел знать звание и имя того, кто его взял.

— Имя русского командира, — повторил он тише.

Я навис над ним.

— Командует граф Толстой. Вы в руках Отряда Саламандры.

При слове «Саламандра» у француза дернулась щека. Услышал ли он знакомое слово или просто отложил в память для протокола — плевать. Главное, донести суть. Его взяли лучшие спецы, выследив и спеленав. Обычная залетная казачья сотня или лесные мародеры до такого куша не добрались.

От развилки вынырнул Фигнер. Оценив обстановку у края проезда, он вернулся с блеском в глазах, предвещающим крайне риск.

— Напрямик соваться нельзя, — отрезал он. — Кавалерия сядет на след, и на тракте нас просто растопчут.

Пахомов мрачно кивнул:

— Получится увести в сторону?

— Вполне. Возьму троих верховых. Сделаем им шумиху, следы копыт и немного крови. Пусть гоняются за образом маршала в седле.

Орудуя ножом, я отхватил кусок от испачканной попоны, вымазал его в натекшей с Удино лужице и протянул Фигнеру. Тот подцепил ткань двумя пальцами с грацией заправского следователя.

— Отличная наживка.

Тем временем Пахомов деловито распределял пневматику. Раненая рука висела плетью, мешая нормально вложиться в прицел, однако командирский глаз работал как надо. По его жесту стрелки скрутили баллоны с брошенной Мишкиной винтовки. Как выяснилось, мы потеряли еще двух человек. Рассовав часть мне и третьему бойцу, Пахомов перекинул ремень своей винтовки через здоровое плечо.

— Я беру на себя прикрытие, — его тон не терпел возражений. — Фигнер утащит за собой не всех, особо умных придется останавливать здесь.

— С одной рукой много навоюете? — скептически бросил я.

— Ювелирной точности не обещаю, зато рельеф лучше них знаю. Да и парни понимают меня с полувзгляда.

Подозвав двух стрелков, он начал рубить задачи:

— Первый здесь, второй кроет угол. Полезли в обход, скатываетесь в низину.

Завершив инструктаж, он посмотрел на меня:

— Григорий Пантелеевич, при первых выстрелах, ускоряете шаг.

От этой будничной интонации по спине пополз неприятный холодок. Пахомов распределял людей по позициям, хладнокровно вписывая собственную жизнь в графу «допустимые потери».

— Пахомов, вы мне еще живым понадобитесь, — хмуро выдал я.