Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 26

Естественно, каждый попытался впихнуть в бумагу свои интересы. Интендант тянул одеяло на казенный учет, штабной — на расширение, а артиллерист бредил модификациями. Пришлось упереться рогом: инструкция пишется для того, чтобы не угробить аппарат, остальное решается в другом месте. Дежурный генерал нехотя велел писарю вынести спорные вопросы в отдельный документ.

Барклай изучил наши вирши уже в ночи. Главнокомандующий проигнорировал пункты про заводы и штаты. Понимая факт того, что из всех гонцов Багратиона только я добрался, он принял решение:

— Технические подробности убрать. Регламент оставить. Офицеры должны четко понимать границы возможностей этой техники. Утром разошлем копии.

— Что насчет посягательств на производство? — рискнул уточнить я.

— Имперскими заводами я не распоряжаюсь. Но своим приказом запрещу армейским чинам реквизировать машины без вашего ведома, вам это уже обещали. На пока этого хватит.

Я побрел к сараю. Механики уже вкатили новую рессору и возились с рамой. От коновязи снова доносился хохот и байки про неуязвимую железную телегу.

Следующие несколько суток слились в бесконечный маршрут между дощатым сараем, штабным столом и караульным двором.

Вестовые с юга прилетали ежедневно, притаскивая на хвосте дрянные новости. Французский маршал Даву вцепился в Могилевское направление. Раевскому пришлось прощупывать неприятеля штыками. Первый внятный доклад с передовой я застал в избе Барклая.

Покрытый пылью офицер отчеканил рапорт: французы грамотно вкопали батареи, подходы к позициям адские, наши рубились отчаянно, умылись кровью, но дорогу на Могилев так и не пробили. Выслушав это с каменным лицом, главнокомандующий приказал корректировать маршруты южного отхода.

Прислонившись к бревенчатой стене, я прикрыл глаза. Вот она, граница любого послезнания. Да, мы выиграли немного времени. Обозы Второй армии уже потянулись на юг, Барклай перестал ждать Багратиона у пустого корыта. И все равно солдаты Раевского пошли на убой. В глубине души я надеялся, что до этого не дойдет, никакая гениальная депеша не покажет, где конкретно Даву расставил пушки за деревней Салтановкой. Никакой автомобиль не способен отменить эту бойню, мы лишь расчистили штабам поле для принятия решений.

На третьи сутки штаб заработал как часы. Барклай диктовал приказы смежникам, адъютанты тыкали циркулями в новые узлы связи, интенданты прокладывали обозные колеи. Армии начинают соединяться задолго до того, как авангарды увидят чужие кивера на горизонте. Все начинается с карт и мата квартирмейстеров. В оригинальной истории этот механизм запустился с опозданием. Сейчас главнокомандующий тянул щупальца к Багратиону, опираясь на четкие координаты. Хоть что-то получилось изменить.

Вечером прибыл пакет от Толстого. Федор Иванович отписывался лаконично. На севере маршал Удино наращивает давление, Витгенштейн маневрирует полками, Кульнев с авангардом лезет на рожон. Давыдов держит с ним контакт через казачью сеть, Беверлея с санитарной «Авророй» подтянули ближе к фронту — его воткнули у перевязочного пункта рядом с твердой грунтовкой, готового принимать тяжелых раненых.

Перечитав этот абзац, я немного расслабился. Грамотный ход. Толстой не стал привязывать британца к Кульневу в качестве персональной няньки. Санитарная машина стояла именно там, где ей положено: на удобной магистрали, в ближнем тылу, вне зоны прямого обстрела, абсолютно логичное тактическое решение.

Придвинув чистый лист, я набросал служебную записку. «Машину держать на в полной готовности. Эвакуацию через открытые поля без конвоя запрещаю. Любую информацию о легкой добыче, брошенных обозах или отступающих ляхах, проверять дважды. Давыдову максимально уплотнить контакт с Кульневым. Беверле может ехать на передовую по первому же сигналу о тяжелых потерях в авангарде».

Выведя на бумаге «Кульнева беречь любой ценой», я тут же жирно зачеркнул фразу. Федор Иванович не дурак, и так поймет.

Переписав и запечатав конверт, я всучил его нашему вестовому, лично проводил парня до коновязи и велел загонять сменных лошадей до пены, плевав на почтовые лимиты. Вернувшись к сараю, застал финал ремонта. Ваня спускал «Аврору», мужики страховали брусьями и ловили ось.

Ни на следующий день, ни к вечеру ответа с севера не поступило. Причин для тревоги пока не было, курьеры вязнут на кордонах, тракты забиты отступающими обозами. Сверяя накладные на запчасти, я то и дело косился на даты.

Глубоко за полночь прискакал заляпанный грязью казак. Заметив на сургуче личную печать Толстого, дежурные сразу потащили его ко мне. Судя по пометке на конверте, депешу отправили еще вчера утром. Моя инструкция физически не успела бы лечь на стол Толстому. Хронология трещала по швам.

Почерк внутри оказался скачущим и кривым. Писал какой-то урядник.

«Облегченная Аврора, доктор Беверлей с командой и две лазаретные фуры к точке сбора не вышли. Крайний раз замечены у съезда к старой переправе. На том берегу маячат польские уланы. Выслали конный поиск».

Гонец-казак расписал следы отхода. Команда Беверлея забрала перевязочный материал, спирт и легкую поклажу. Тяжелое бросили. У поврежденной фуры остались глубокие отпечатки от носилок — раненых перегружали в другие повозки. Саму битую телегу развернули поперек колеи, чтобы задержать конницу. Дальше по дороге валялось надрубленное дерево, которым явно пытались перегородить просеку.

— Грамотно отходили, — бросил Фигнер.

Я с шумом выдохнул. Уланы ударили с тыла, затем попытались зайти с фланга, отрезав голову колонны. В одном месте грунт был изрыт копытами — там конвой принял первый наскок. Нашли сломанную пику, два стреляных русских патрона, обрывок темляка и кровь на молодой осине.

— Сколько их было? — спросил Фигнер у посыльного.

— Больше двух десятков. После сшибки часть улан ушла наперерез.

— А за подмогой они послали?

— Казаки взяли след одиночного всадника в сторону западного тракта. Пустили за ним двоих.

Разведчик ткнул пальцем в карту западнее деревни.

— Если улан пошел за подкреплением, у графа Толстого считанные часы. Часов двенадцать при идеальном раскладе.

Казак сообщил, что граф Толстой готовил спасательную экспедицию. Прямую атаку по дороге он отмел: уланы наверняка выставят заслоны, а если их гонец привел подмогу — это верная смерть.

Толстой пускал стрелков и людей Лукьяна огородами. Они должны были найти британца, выяснить расположение раненых и открыть проход изнутри. Антипка, судя по записке, лично проверял снаряжение бойцов, ругаясь на звенящие ножны.

— Федор Иванович пойдет сам, — подытожил Фигнер.

Я вчитался в короткую приписку: «Граф Толстой выручку поведет лично. Беверлея не бросим».

Я обернулся к нашей курьерской «Авроре».

У Толстого в распоряжении оставались казаки, стрелки, разведчики и «Авроры».

Фигнер убрал тубус с картой.

— Хотите рвануть сами.

— Безумно.

— Графу сейчас там не нужна лишняя штабная единица, за которую придется нести ответственность.

Сунув бумаги в карман, я мазнул взглядом по дате на письме Толстого. Пока Федор Иванович собирал спасательную партию, а упрямый англичанин держал оборону в деревне, Кульнев со своим авангардом уже ввязывался в мясорубку.

Глава 11

Давыдов всучил мне кружку с изрядной вмятиной у края. От первого же глотка свело скулы. В прошлом-будущем за такое мутное, отдающее кислятиной, пойло бармену свернули бы шею. Но после всех последних событий эта дрянь проскочила в горло как к себе домой.

— Ну как? — ухмыльнулся гусар, будто угощал меня «Вдовой Клико».

— Сразу понятно, почему пехота с таким остервенением берет штурмом винные склады.

Сидевшие у соседнего костерка казаки заржали, Давыдов довольно поднял свою кружку:

— Слыхали? Саламандра одобряет!