Последний полет - Маиссе Андре - Страница 33

В этот вечер его нашёл угрюмый рослый крестьянин: он дрожал от холода и усталости.

Поленья горели в большом камине светлым и горячим пламенем. Дымы, которые плавали над очагом, быстро исчезали в тяге дымохода. Из головешек вылетали и бесшумно сгорали в огне раскалённые угольки. Две чугунные подставки поддерживали багровую решётку, на которой покоился пузатый медный котёл.

— Я приготовлю для него вкусный крапивный суп, — сказала фермерша. — Это взбодрит его.

«Какое смешное слово — взбодрит», — подумал он.

Он вспоминает этот очаг, этот тёплый суп из картофеля и свежей крапивы.

А может ему вспомнилась чечевичная похлёбка, которую некий бедуин из пустыни буквально заставил Антуана есть, чтобы спасти его. А может быть это был толстый кусок говядины в аргентинской пампе, зажаренный по рецептам гаучо, тогда оголодавший Генри буквально проглотил его. Мясо было с густой виноградной подливкой, тёмное, как кровь быков, приятно пахнущим дубовой корой.

Он так и не нашёл часы сестры. Где он оставил карабин, который достался ему от покойного Франсуа?

Картины улиц Манса, бегущие под их ногами во время прогулки после полудня в четверг, стирают сцену кончины брата. Мальчишки шагают по два в голубой униформе с золочёными пуговицами. Молчание обязательно. Ни слова, ни смеха, подобно сиротам, у которых больше нет будущего. Он не надел свою накидку, она так и осталась висеть рядом с накидкой его брата в большом холле, их разделяют пять свободных крючков — от 97 до 103, два номера, вышитых на их одеждах. Их ничто не должно было разделять — их отдалит только смерть.

Когда же придут каникулы? Сможет ли он взять с собой белую мышь?

Надзиратель сидит на маленькой эстраде, которая возвышается в столовой. Стоя за большим пюпитром, один из воспитанников читает эпизод из Ветхого Завета, в то время как остальные воспитанники едят в тишине. Снова ужасный молочный суп, зачастую пересолённый. Единственный ломоть хлеба. И где остались вкуснейшее вишнёвое варенье и букет красных роз, который он подарит, как только снова встретится с ней в домике в Мансе.

В спальне выстроились железные кровати, узкие, чудовищные, три ряда, один в центре, два других — вдоль стен с каждой стороны. В изголовье каждой кровати маленькая тумбочка, в которой помещаются лишь две или три безделушки, да туалетные принадлежности. Через высокие окна, чьи квадратики выкрашены в белое, даже днём проникает лишь бледный свет. По ночам всё вокруг выглядит ещё более мрачно. Печка, которую топят дровами, а разжигают только после полудня, с трудом поднимает температуру в спальне на несколько градусов по отношению к наружной.

Антуан не смыкает глаз, скорчившись под одеялом, стараясь спастись от холода, который постепенно захватывает длинный зал на мансарде, он с изумлением обнаруживает вокруг себя сумрак, который успокаивал и ободрял его. Его голове неудобно на жестком подушечном валике, наконец, раскинув руки, он выбирает положение, которое позволит ему погрузиться в сон. Паровозный гудок усиливается где-то вдали, а потом постепенно стихает. В то время, как мебель, двери, занавеси в комнате надзирателя погружают в сон всех воспитанников, одного за другим, перекрытия крыши, его любимые сообщники, раздвигаются, пропуская волшебного ската. Его тело удаляется, а собственное тепло заполняет его члены. Он как бы выползает из самого себя. Его второе тело принимается кружить над ним, оставив свою первоначальную форму. Он отделяется от него, отрезанный слабым лучом, прокладывая себе путь к зазорам потолка. Он чувствует, что становится легче, бестелесным. Всё угасает, всё освещается, он присоединяется к стае диких гусей, с длинными шеями, вытянутыми к тёплым потокам, которые понесут их над пустынями Намибии. Призыв водоплавающих оглушает его. Он слышит рёв бури, которая разразилась вдали, торнадо приближается, трясёт его за плечо. Он просыпается.

— Антуан! Подъём! Вы опаздываете на утренний туалет.

Это надзиратель их спальни снова разрушил его блаженство.

После полудня они ожидают раздачу полдника, плитку шоколада и ломоть хлеба. Вместе с братом они тайком собирают кусочки шоколада нескольких наказанных товарищей, чтобы накопить запас пищи, который возьмёт с собой Аргентинец, готовящийся к побегу, чтобы разыскать свою принцессу.

— На пампу, — говорил им Аргентинец, — надо смотреть не глазами, а памятью о том, какой он её увидел последний раз, память рисует её нам в момент, когда усталое солнце вытесняет день, он же, золотой и алый, не хочет уступать, в это же время распускаются над облачными пространствами, в которых отражаются и дрожь трав, и шёпот подлунного мира, голубые и розовые букеты, поспешно отслаивающие волокна серого шёлка или безвольно блекнущие, чтобы укрыть жёлтыми лепестками линию горизонта, на которой прорисовываются тени от скачущего табуна.

— Моя пампа, — говорил он, — живёт не на земле. Она никуда не идёт, она никуда не ведёт, она приходит откуда-то извне. У неё другое измерение, то, в котором я встретил Марианну. Красноземельная дорога, обсаженная соснами, приведёт меня к эстансии — большой латифундии, которая тянется вдоль озера, за ним угадываются головокружительные вершины Анд. Она ждёт меня, она сказала мне об этом.

Однажды утром постель Аргентинца оказалась пустой. Его плащ исчез, его большие галоши, берет, шарф тоже исчезли. Никакого письма с объяснением. Большой чёрный лимузин, на котором развевался сине-бело-синий флажок, быстро прибыл из Парижа. Принципал и два жандарма уже были на крыльце.

— Обычно их разыскивают через два или три дня после побега, этих бездельников, которые больше ничего не уважают, не умеют ценить всё, что родители делают для них. Неблагодарные и нечестивцы. Когда его поймают, мы приведём его, с Вашего позволения, к детям скаутам, — заявил один из жандармов. — Они воспитают его волю, сделают из него мужчину.

— Аргентинец вовсе не бездельник, — возмутился Франсуа. — Это принц пампы. Вы никогда не найдёте его, потому что вы злые!

Группа взрослых уставилась на малыша. Пожимали плечами. Снова пошли обычные монологи.

По ночам Антуан взлетал в небеса, чтобы предупредить Аргентинца о страшной судьбе, уготованной ему, если бы жандармы схватили его. По вечерам он ложился в постель с плиткой шоколада от его полдника, чтобы принести её своему другу. Напрасно: каждое утро он обнаруживал в своей кровати наполовину растаявшую плитку.

— Антуан, что Вы делаете с шоколадом в кровати? Если Вы не едите его, я буду вынужден лишить Вас шоколада. Все Ваши простыни запачканы. Что скажет Ваша мама?

И вот однажды ночью, когда он разыскивал гасиенду у трёх границ, ему пришлось десяток раз пролетать над неизвестными сверкающими полями, над выбросами пара от сотен водопадов, бросающихся в объятия друг другу то тонкими струйками, то гигантскими головокружительными потоками, ниспадающими кипящей водной стихией в природный бассейн, из которого вытекала уже степенная, умиротворенная длинная река.

Оттуда, с другого конца света, кто-то звал его: город, друг, хрупкая птица с островов?

ГЛАВА V

БУЭНОС-АЙРЕС

Сначала горизонт скрылся за маленьким чёрным камнем, выглядевшим вдали, как малое пятно на стекле окна. Пятно растёт, становится более чётким, припудривается, прихорашивается, наводит марафет, чтобы понравиться посетителям и соблазнить их. Оно хочет остаться невидимым, хотя и старается вовсю привлечь внимание. И вдруг оказывается стенами гасиенды, которые медленно приближаются к нему. Её крыша украшена золотистой тёмной шевелюрой, отдававшей медью и бронзой. Гасиенда казалась лихо закрученной в тяжёлую рогожку, ниспадавшую на белое плечо. Стены, покрытые тонкой краской, напомнили ему губы принцессы, встреченной однажды вечером, когда он затерялся в пампе.