Последний полет - Маиссе Андре - Страница 18

— Фашистские разговорчики!

Она говорит громко, явно желая быть услышанной. Два типа в фуражках, они сидят поодаль, осторожно поглядывают в их сторону.

Проказа была повсюду, оставаясь невидимой. Она опустошала все головы. Она таилась в каждом уголке сознания. Она убеждала каждого в своей непобедимости и давала женщинам, мужчинам уверенность в истинности своих мнений. Она сожрала их сомнения и парализовала их способность критически относиться ко всему происходящему. Они принесли себя в жертву. Всё, что они делали, делалось во имя пришествия всеобщего блага, контуры которого были неясны, пределы не очерчены, содержание туманно, а правила абсолютны. Как бы они себя не называли, множество женщин и мужчин были замучены в предшествующие века, множество костров было зажжено только потому, что эти несчастные не захотели следовать по пути, который некий ясновидец выбрал для них как путь к их искуплению. Они были обречены на смерть, так как болезнь, которую они несли в себе, содержала семена совсем другого урожая, доказывая безосновательность амбиций новых крестоносцев.

Но эта война не относилась к этому ряду. Это была эпидемия. Они боролись против заразы, чьи внешние признаки были невидимы. Как отличить прокажённого от чумного в темноте узкой улочки? А коли так, то при малейшем симптоме расстреливали. Они не сражались против врага, который пришёл отнять их земли, их богатства, их женщин или их детей. Они сражались с собой. Враг был не за линией фронта, обозначенной чёрной полосой траншей на опустошённой земле. Враг был повсюду, позади, впереди, над и под ними, в строю товарищей, дома, в их постелях, за их столами. Развертывались не сражения, а руководимые сверху чистки. С болезнью боролись, расстреливая заражённых. Не было пощады пленным, носившим в себе семя, которое нужно было любой ценой исторгнуть. На вопли «Да здравствует Франко! Здесь нет больше коммунистов!» анархисты отвечали тележками казнённых.

К бездыханным, лишённым жизни останкам жертв относились не лучше, чем к останкам собак. Подобно ставшим ненужными сломанным манекенам, тела сжигались с известью в полях удобрений, куда никогда не попадёт ни один поминальный цветок. К чему знаки уважения для человеческих останков, отмеченных чумой?

Он вспоминает о туберкулезном санатории, в котором ещё веселый подросток медленно угасал, окружённый любовью его матери и сестёр. Он держится немного в стороне. Он не умеет плакать. Мальчиков не учат плакать.

Он вновь видит платформу вокзала в Амберьё, пыхтение локомотива, которое постепенно стихает, медленно идущие вагоны, скрежет колёс. Поезд останавливается. Кто-то бежит к последнему, багажному, вагону, его боковая дверь отодвигается. Появляется голова солдата. На платформе маленькая ручная коляска. Солдат передаёт первый чемодан, наспех обвязанный бечёвкой, затем второй, старинный, изношенный, ещё дорожный сундучок и свёрток, которые нагромождаются друг на друга. Открываются двери вагонов. С величайшей осторожностью выносятся первые носилки. Солдат с забинтованной головой медленно спускается, костыль опережает беднягу, он ковыляет на одной ноге. Ещё носилки, и ещё, их подхватывают крестьяне, явившиеся помочь монахиням из соседнего монастыря, превращённого в госпиталь с началом войны. Два или три добровольца Красного креста составляют списки, проверяют документы, опрашивают тех, кто ещё способен говорить, мелькают повсюду, точно пчёлы в поисках медоносного цветка. Здесь же его бабушка, поразительно властная. И весь этот мирок окружает добротой этих бедных парней, искалеченных кто снарядом, кто гранатой.

Мимо проходят вполне здоровые солдаты, но неожиданно короткий сухой кашель сгибает их вдвое. Им хотелось бы выпрямиться, вдохнуть хотя бы немного свежего воздуха, изгнать из лёгких затаившийся в них туман иприта. Они открывают рот, как рыбы, вытащенные из воды. Но приступ кашля не кончается.

Этим солдатам повезло. Они ещё живут. Их спасли. Они вновь увидят белую кайму золотых колосьев, которые образуют летом границу между небом Бри и полями их предков. Для них уже прозвучат рано утром не сообщения о смерти, но правила многообразной жизни, в которой им придётся искать своё место.

В Мадриде на вокзале не было ничего торжественного. Платформы не освещены. Мрачные поезда скорее угадываются, чем различаются в темноте ночи. Молчаливые, грустные, серьёзные люди входят в них без всякой охоты. Они знают, куда отправляются. Им понятна судьба, что их ждёт. Независимо от лагеря, на этой войне пленных не берут.

Здесь не летний санаторий, здесь нет медсестры в маленьком головном уборе, в белом фартучке, бретельки которого перекрещены на спине, нет и толстого усатого господина, того, что вручает медали, произносит речи и жмёт руки выздоравливающим. Здесь завязывают глаза людям, чтобы они не могли проклясть своих убийц. Их привязывают к столбам, если есть эти столбы. Но чаще грубо толкают к стене. Команда, залп. Скрип плохо смазанного колеса тачки. Нужно торопиться. Через час или два труп закостенеет. «Если будешь ждать слишком долго, малыш, придётся отбивать кувалдой члены, чтобы затолкать их в ящик, — объясняли ему, — напрасная работа. Пока труп ещё свежий, ему можно придать любое положение. В Фигуерас вдоволь позабавились. Там расстреляли всех: монахинь, кюре, его служанку, двух или трех бродяг. Их распяли ещё живыми на воротах у входа в деревню, рука вытянута в сторону церкви, её подожгли, чтобы указать дорогу в рай фашистам, которые навалились на нас».

О чём же он напишет? Расскажет о том, что видел? Скажет всю правду? Нужно ли погасить последний лучик, который ещё дрожит в глубине этого человечества, сползающего к варварству? Не будет ли лекарство хуже болезни?

Женщина, сидящая напротив, зло смотрит в его сторону. Она измеряет, взвешивает его. Подозревает. Он появился, чтобы отравить её правду. Она должна разоблачить виновников заблуждений, которые могут навредить делу общественного здоровья, которое помогает ей переносить все невзгоды.

— Вы рассуждаете, как кюре, — повторяет она по-испански.

Её лицо стало серым, как расстрельные стены. Он пытается перехватить её взгляд. Но она не отрывает взгляд от стола. Выродок, сопровождающий её, что-то ищет под курткой, как будто хочет найти запасную мужественность, эдакий слащавый приап, изрыгающий свинец. На лице смятение — подруга явно призывает его разобраться с незнакомцами. Ему страшно, но надо что-то делать. Он дурно пахнет. Он почти готов, собрав всю свою смелость, решиться на подвиг. В этот момент тяжелая рука обрушивается на его плечо, большая, короткая и широкая, вся измазанная машинным маслом. Пальцы почернели от пороха. В другой руке стакан.

— А ты сама-то из монастыря?

Большие чёрные усы словно перечеркивают лицо вновь прибывшего. Он не брился уже несколько дней. Густая седеющая грива начинает покрывать его щёки. Его кожаная куртка рыже-коричневого цвета измазана гудроном и белёсыми пятнами. Зеленоватые бархатные брюки, давно потерявшие всякую форму, подвязаны верёвкой. На нём большая из чёрной кожи портупея, которая идёт высоко, почти под мышкой, на портупее кобура револьвера. На нём кожаный шлем танкиста с мягким козырьком. Оба наушника торчат горизонтально.

— Мы коммунисты, — бормочет она. — Вот мой членский билет.

— Я предпочитаю анархистов.

Женщина собирает остатки смелости. Она задела столько людей, что не может сбежать так быстро. Двое в кепках, которые уже поднялись, готовые вмешаться, немедленно уселись при появлении нового посетителя. Она бросает последний аргумент:

— Это иностранцы. Если они не из Бригад, что они делают тут?

— Им начихать на тебя, красавица. Возвращайся к клиентам в свой бордель и оставь нас в покое.

Массивный силуэт располагается за их столом. Коротышка и женщина с плечами кетчиста быстренько поднимаются и исчезают.

— Привет, морской лис. Не надо представлений, вы двое уже познакомились, не так ли?

— Привет, Дуррути. Откуда взялся?