Обратная сторона добра (сборник) - Синякин Сергей Николаевич - Страница 65

— Не боись, — сказал атаман. — Придет время, все типографии будут у твоих ног. А пока пиши историю нашей славной повстанческой армии. Про всех пиши.

Ойкуменов работал у Поладьева.

На все вопросы он отвечал загадочным молчанием, но этим только разжигал любопытство товарища. Но, видимо, тайна распирала и его. Мало-помалу он начал делать прозрачные намеки, а однажды, после доброй выпивки, и вовсе признался во всем. Оказалось, что учитель Егланской средней школы Поладьев, преподававший детям химию, попутно решал важнейшую стратегическую задачу — изготовлял химическое оружие из фосфорно-органических удобрений, когда-то в изобилии завезенных в Егланский район. Пока все находилось в стадии опытов, но полученные результаты обнадеживали.

Если ты не молчун и не страдаешь ксенофобией, рано или поздно ты и на новом месте обзаведешься друзьями и знакомыми. Случилось такое и со Скрябиным. В Еглани Александр Александрович свел близкое знакомство с бывшим редактором уже несуществующей районной газеты местным интеллигентом Исаем Исаевичем Боров-Боровским и попом Егланской церкви отцом Михаилом, который помимо богослужений пописывал в свободное время недурственные стишки.

Стихи отца Михаила были странными, в них жил Менестрель и Белка со Стрелкой и дымились сигареты «Лайка». И еще в них жили плывущие по Волге арбузы, пес, копающий недолговечную и обещающую стать могилой нору в овраге, где менты проводили учебные стрельбы, пираты, обожравшиеся коричневых зерен какао, уродливая и одновременно прекрасная Незнакомка, которую все вокруг называли Родиной, и еще в этих стихах пульсировал голубой ручеек, от которого зависела жизнь на земле.

О себе отец Михаил рассказывал неохотно, по редким обмолвкам получалось, что когда-то он учился в Литературном институте, а потом был дворником в сто двадцать третьем квартале тогда еще многоэтажного довоенного Царицына, а потом ушел контрактником воевать с ненцами за полуостров Ямал, а вернувшись, пошел в мэры города Дубовка, но пробыл на посту недолго — ушел к Богу. Вернее, однажды ночью Бог сам пришел к нему, сел на кровать, разбудил отца Михаила, тогда еще бывшего Михаилом Васильевичем Смотровым, и строго заметил, что все это шелуха и метания духа, не надо рваться к власти, а тем более к творчеству — обо всем этом и печальных последствиях написано в книге Библия. Михаил Васильевич проснулся, посмотрел за окно и позвонил референту, чтобы тот нашел и привез ему Библию. Открыв тяжелый черный том, он торопливо полистал его, наткнулся на фразу про суету сует, поднял глаза на дремлющего в клетке попугая и понял, что все действительно уже написано, остались лишь частности, о которых следует говорить рядом с колыбелью или у гроба покойного. И Михаил Васильевич Смотров больше не вышел на работу, а ушел к Богу и стал отцом Михаилом, получив захудалый Егланский приход, где на церкви не было даже купола.

Отец Михаил никогда и ни с кем не спорил, только поглаживал черный переплет книги, изменившей его жизнь, но за него это прекрасно делал Боров-Боровский, для которого спор был естественным состоянием души. Нажившись в редакторах районной газеты, где даже пукнуть в своем кабинете было нельзя без одобрения районных властей, Боров-Боровский отводил душу в кухонных спорах. Ну, это неудивительно, таким образом две трети населения в свое время пар негодования выпускало — в кухонных ожесточенных спорах.

Вот и сейчас, едва только начался разговор, Боров-Боровский замахал руками и принялся возражать, хотя ничего особенного и достойного споров сказано не было.

— Отнять и разделить, — твердо сказал Боров-Боровский. — Но по умному. Почему? Так это вообще просто. Возьмите деревенского алкоголика. Представили себе такого? И как, по-вашему, сможет он эффективно управлять собственностью? Да у него глаза водкой залиты, а мысли заняты единственной мыслью — где на опохмелку достать? Как собственник он неэффективен, как, впрочем, и его жена, мысли которой тоже направлены в единственную сторону — как мужа от выпивки удержать? И таких семей по России тысячи. Напрашивается естественный ход — от управления государством и экономикой их необходимо вежливо, но твердо отстранить. Черт возьми, я лучше кухарке доверю управление государством, если у нее будет высшее образование. Пора понять, что горшки обжигают не бога, их обжигают мастера. Умные люди, знающие свое ремесло и хорошо владеющие им.

А мы впадали в крайности — брали из подвала люмпена и вручали ему бразды у правления уездом, а то и волостью! Ну, к чему это могло привести? К очередному витку разрухи!

— А вот я читал, что в Америке взяли сотню бомжей, обучили их по специальным программам, так из ста человек тринадцать докторов выросло, восемь менеджеров производства, да и остальные мордой в грязь не ударили. Помните, в прежние славные времена еще до Союза взаимозависимых государств, у нас Джо Квай выступал, комик американский? Так ведь из той сотни! — Скрябин провокационно подмигнул собеседнику, и Боров-Боровский немедленно купился.

Он выразительно вздохнул.

— А ты не понимаешь? — сказал он. — Это ведь американские бомжи были. У них тот бомж, который за пособием на старой машине приезжает. И переучивали их американские специалисты. С ними ли нашей Марье Ванне соревноваться? Нет, брат, еще не одна тысяча лет пройдет, пока русский народ демократии научится. А пока его надо осторожненько от власти отодвигать, пока не натворил он чего-нибудь. Русский демократ, особенно из разночинцев или младших научных сотрудников, всегда деспот, которому в нужном объеме не дали власти. А если ему эту власть дать, то из него такой диктатор получится! — Боров-Боровский звонко чмокнул кончики пальцев и хитро прищурился. — Да что далеко ходить, достаточно оглянуться!

Намек был более чем прозрачен, но, по счастью, на него некому было обратить внимание. Однако Скрябин поморщился и подергал себя за мочки ушей. Боров-Боровский виновато развел руками.

Отец Михаил робко улыбнулся, отложил Библию, нагнулся за сейф, в котором хранилась церковная касса и секретные документы из управления губернской епархией, и достал оттуда бутылку кагора, сладкого крепкого вина, когда-то изготовлявшегося в неведомой и далекой стране Молдавия из винограда сорта «кабэрне». Бутылка была пыльная, и от горлышка тянулась оборванная паутина.

— Хватит вам спорить, — сказал он. — Все спорите, спорите… Давно уже причаститься пора.

«Кабэрне»! Ну что «Кабэрне»? Сухим вином голову не обманешь.

Глава шестая

Попадая в непривычные для себя условия, всегда чувствуешь определенное жизненное неустройство. Что и говорить, городской житель для постоянного проживания в деревне не приспособлен. К неторопливой и бедной на события сельской жизни трудно привыкнуть. Ойкуменов от Скрябина как-то отдалился, у него свои заботы были, Боров-Боровский был приятным собеседником, но из сельских интеллигентов — широтой взглядов не блистал и все проблемы рассматривал в чисто прикладном значении — применительно к жизни Еглани.

Однажды они засиделись в «Гнедом аргамаке».

Как обычно спорили. В основном шел разговор о том, что будет через несколько лет.

— Земля прокормит, — сказал Боров-Боровский. — Схлынет эта накипь, — он неопределенно повел рукой по сторонам, — и останется мужик. А ему без земли нельзя. Оторви его от корней, пропадет. Для простого мужика ничего не изменится, даже если государства вообще не станет. В этом случае мужик и земля все равно останутся. Собственно, кому какое дело, кто станет качать из недр полезные ископаемые? Какая разница кто это будет — коммунист из Пекина, деловой человек с Уолл-стрит или негритос из Зимбабве. Мужик ведь этих полезных ископаемых все равно не видит. А все эти разговоры о всеобщем благосостоянии, об обществе равных возможностей… Земля! Говном землю удобрил вовремя, зерно посадил как следует, вот и будешь с хлебушком. Свинью откормил — с мясом. А не одну откормил, так и на костюмчик «Адидас» заработал. Все от человека зависит. На земле нищим только лодырь последний может быть. Вот он и начинает мутить воду, орать больше всех, а как до раскулачивания доходит, первым на себя чужие портки надевает. «Поднятую целину» читали? Там это хорошо описано!