Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 33

Нет. Здесь, на чердаке собрался совсем другой люд. Чем-то застолье даже напоминало то, когдатошнее, когда все они так любили друг друга. Хотя бытовал тут, вероятно, скульптор — из этих, «актуальных», которых Буба не любила как, на ее вкус, шарлатанов. На полу, на верстаках вдоль стен, на полках, набитых по периметру высокого ангара, красовались так называемые «объекты» из самых разных материалов. Спирали, конические башни, опоясанные ступенями, огромные, похожие на ископаемые скелеты, конструкции, сваренные при ближайшем рассмотрении из всякой скобяной дребедени… Но в углу, увидела Нина и поразилась, — на плоском пьедестале, скорее диске, чем цилиндре, сидел, разбросав колени, — рваный, клепаный из страшных, оплавленных кусков металла, весь насквозь дырявый, как остов брошенного на свалке разбитого вдребезги автомобиля, с дико изогнутыми конечностями и общей уродливой, какой-то плавящейся анатомией, ненормально длинными пальцами, вогнутым, изжеванным, искореженным лицом и шеей, торчащей почти под прямым углом к косым плечам, — Дон Кихот.

Она стала искать взглядом скульптора, пытаясь угадать его в гудящей толпе. Сокрушительный красавец в шарфе, с вялыми ручонками? Нет, конечно. Тот, с гитарой, в рыхлом свитере и папироской в углу усатого рта, с прищуренными от дыма глазами, рассеянно и непрерывно теребящий струны? Вряд ли, слишком ухоженные ногти. Кудрявый, заросший до глаз бородой, почти белоглазый великан, в дымину пьяный, закидывающий в пасть, хохоча, стопку за стопкой? (А рядом белобрысая мартышка в брекетах глядит поверх очков с материнской любовью и умилением.) Вот. И пьет, как пьют художники, расслабляясь после адовой работы.

Показала глазами:

— Хозяин — этот Муромец? Нет?

Улыбнулся, взял растопыренными пальцами за макушку, заставил повернуть голову в противоположную сторону. «Вон, на лесенке».

Во главе стола на верхотуре деревянной стремянки сидел гном. Точнее, карлик. Детские ножки в цигейковых тапках опираются на ступеньку. До щиколоток свисают лопаты мощных, перевитых венами лап. Над куриной грудкой — прекрасный купол головы. Просторный лоб, высоко открытый, лысеющий череп. Легкие седые вихры — явные остатки прежней роскоши. Вплотную прижатые уши с длинными мочками — признаком ума. Ацетиленовые глаза, искристые, будто кристаллы морозного воздуха. Плоский нос и губы, крупные и матовые, как у лошади.

— Видала? Какой у меня Буонарроти… — шепнул ей в ухо Костя с нежностью, непонятно кому адресованной. — Пошли познакомлю.

Античный уродец, как бы символизирующий концепцию новейших агностиков о том, что эстетика Возрождения питалась отнюдь не скованной жесткими рамками гуманистической доктриной христианства, а культом свободной силы Эллады — мощью и свободой как физической, так и духовной, — осторожно пожал Нинину руку (утонувшую в глубоком ковше его длани, неожиданно легкой, точно груда сухих листьев) и обнажил в неотразимо простодушной улыбке крепкие (да, лошадиные) зубы.

— Неужели Нина? Обожаю это имя. Как хорошо, что вы пришли. Я — местный гений. Не путать с гением места. Паоло Рудаков-Умертвиев. Надо же! Нина! Надеюсь, вам известно, что ваша покровительница святая равноапостольная Нина была племянницей иерусалимского патриарха Ювеналия и крестила Грузию. В переводе с ассирийского Нина — царица. А с грузинского — как раз наоборот, ласковая. Где вы встречали ласковых цариц?

Нина смотрела на скульптора во все глаза, не видя, как трясется от беззвучного смеха Костя. А Паоло Рудаков-Умертвиев (такой же Умертвиев, понятное дело, как и Паоло, а впрочем, кто его знает) увлеченно гнал свою пургу:

— Имя ваше доброе, но, увы, не сильное. Внешне невозмутимое звучание и достойная простота отразились на его популярности. Кто сегодня назовет девочку Нина? Разве какая-нибудь кахетинская княжна, помнящая о корнях… Ваша зодиакальность — Водолей, планета — Уран, цвет… — Паоло поднял глаза к потолку и счастливо улыбнулся, — о, цвет ваш, имейте в виду, — лиловый, а также его составляющие — синий и красный. Не кумач, упаси бог. Алый. Краплак. Гранат. Охра еще. Вот как ваша фуфаечка. — Паоло погладил царицу по рукаву. — Кашемир? Славный колерок. Излучение вашего имени — 88 процентов. Вибрация 83 тыщи. Ваш камень — а я как гном знаю о камнях все…

— Похоже, не только о камнях, — засмеялась Нина, очнувшись.

— Да уж. — Гном взял ее за указательный пальчик, унизанный крупным малахитом. — Нет, дорогая, камень ваш — циркон. Вы, кстати, знаете, что Нина относится к тем женщинам, которые составляют вино жизни? Ваш тотем — виноградная лоза. И, как за лозой, за вами надо тщательно ухаживать, чтобы вы расцвели и щедро плодоносили… Счастливое замужество для вас — цель и смысл жизни. Верно?

— А в каком смысле вибрация? — перевела стрелку Нина; почему-то ей сейчас совсем не хотелось говорить о счастливом замужестве, в котором — таки да, реально сосредоточились все цели, смыслы и вибрации.

Костя взял в ладони крупную голову карлика и расцеловал его в обе щеки.

— Ты, Пашка, бог, и сам того не знаешь!

— Почему ж, отлично знаю, — усмехнулся Паоло-Пашка и подмигнул Нине.

Ей было весело. Усатый в рыхлом свитере грянул вдруг с казачьим присвистом «Пчелочка златая», и вместе со всеми Буба подхватила бедовым «фольклорным» голосом, совершенно не похожим на матовый голос ее будничной речи:

Костя опустился на ступеньку стремянки, облокотившись затылком о колени Паоло. Тот щелкал пальцами и, рассыпая трамвайные искры из глаз, выводил высоко и чисто:

Проснулась Нина в кромешной тьме от мучительного давления в мочевом пузыре, ничего не понимая. Провела ладонью по груди и бедрам: свитер, джинсы… Пошевелила пальцами ног — вроде не обута. В бок впивается что-то твердое. Ладонь коснулась тканой, явно пропитанной пылью неровной поверхности… Вытащила терзающий печень предмет, на ощупь определила: вилка. Ничего мягкого-пухового — плоский убитый тюфяк, вроде собачьей лёжки, под головой. От легкого движения висок пронзило тонкое и будто бы синее сверло. Язык чужеродно помещался во рту, по ощущениям похожий на толстую горькую пробку.

Немного обвыкнув в темноте, различила стол, стулья. Цепляясь за мебель, шатко побрела в поисках воды и уборной. Наткнулась на стену, нашарила выключатель.

Мастерская озарилась режущим холодным светом. Ложе, которое послужило равноапостольной последним прибежищем, оказалось тем самым диванчиком, на котором она вчера сидя (!) танцевала знойное танго в объятиях носатого толстяка с седым японским узелком, заколотым на макушке. От партнера ощутимо припахивало ацетоном (бедняга сидел небось на инсулине). Вспомнив, как диабетик пел тонким голосом что-то картавое, кричал ей «Коголева! Богиня!», и как дико она при этом хохотала, Нина покрылась испариной. Еще ей мстилось что-то вроде борьбы с Костей — вроде она пыталась обнять его за шею, норовя поцеловать в губы, он же отворачивал лицо и держал ее за локти, с усилием как бы размыкая челюсти капкана.

Жадно вылакав из горлышка остатки минералки, Буба выбрела на изрядно запущенный, как обычно в мастерских, сортир. Брезгливо справила нужду. И, подобно последнему уцелевшему в крепости солдату, решила поискать живых.

Собственно, особых закоулков и лабиринтов чердак не таил. Напротив двери в санузел имелась еще лишь одна неплотно закрытая дверь. Из щели сочился тусклый, слегка воспаленный свет. Буба осторожно заглянула.

Впоследствии ее удивляло главным образом то, что она ничуть не удивилась. Хотя даже близко ее мысли не сворачивали в это русло. И однако, как она немедленно поняла, именно такое развитие сюжета было наиболее логичным и художественно состоятельным.