Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 31

Откуда-то из-за шкафов выползла заспанная тетка в махровом халате.

— Подавать, Гульнара Файзуловна?

— Григория Ефимыча позови, Катюш, будь другом.

— Дак они спят, Гульнара Файзуловна. Сами ж не велели их будить.

— А теперь велю. Давай, мамочка, много не разговаривай. А ты, — к Бубе, — садись, голодная же. После аэрофлотского говна-то. Икорки вон возьми. Водки выпьешь?

Буба не могла насмотреться на величавый размах КУХНИ. Пищеблоки были ее слабостью. Не потому, что Буба как-то особенно любила готовить или была каким-нибудь безграничным и ослепительным гурманом типа Ниро Вульфа. Но, прожившая полжизни в коммуналках, а потом в малогабаритках с максимум восьмиметровым обиталищем для бдений с единомышленниками и факультативного поедания яичницы, — она вырастила в себе мечту. Нет, как и содержание мечты, надо бы написать — МЕЧТУ. МЕЧТУ о КУХНЕ. Как об очаге. Как о погружении в густой первобытный мед и сперму бытия. Как о средоточии, даже — средостении земной жизни. Камень, дерево, медь. Объемистая старая утварь, начищенная до огненных бликов. Дымчатый фарфор на тяжелых полках. Сирень в марте на большом овальном столе… (Вру, такого не было и в мечтах.) Буба глубоко вдохнула богатую и сложную смесь (нет, симфонию, если уж на то пошло) любимых запахов (свежего хлеба, сирени, кофе, печеных яблок, ванили, утюга) — и только тут заметила, что горло разжалось, кашель высох, отпустил.

— А? Да ты чего, какая водка. Семь утра.

— Самое время. Тяпнешь — и сопи до обеда. В нашем возрасте, Нинок, бессонная ночь смерти подобна. Я, мамочка, плохо не посоветую.

Гриша, которого не велено будить, явился с кроткой и виноватой улыбкой еврейского вундеркинда, опоздавшего на урок ОБЖ (основ безопасности жизни — странная дисциплина по теперешнему времени).

— Помнишь его? — Гуля подтолкнула к Бубе щуплого, с остатками кудрявой шевелюры мужчину без возраста. Гриша глянул по-детски, снизу вверх, очень умными печальными глазами таксы, протянул узкую ладонь.

— Григорий.

— Пацан, ну! Работал у меня в кооперативе, не помнишь?

Как ни странно, Буба помнила. Мальчик с мехмата, сын соседки. Вот, значит, как.

Когда Гриша, аккуратно и молча поев, попросил разрешения уйти (буквально: «Я пойду, Гульнара, можно?») и тихо, как-то неуверенно, бочком, удалился, Буба только и смогла вымолвить:

— Так и живете?

Гуля пожала плечами.

— А куда деваться? Он же, блядь, гений. Теорему какую-то, нах, доказал недоказуемую. Вообще, невъебенные открытия, блядь. А денег-то никто ни хера не дает. А я даю. Работай, блядь. Считай свои дифферен, блядь, циалы.

— А вы… ну… — Буба, как всегда, не могла вербализировать главную тайну жизни.

— Чего? В смысле этого дела? — Гуля сверху прихлопнула ладонью кулак. — А как же. Обязательно. Напряжение, блядь, снимаем.

Посмотрели пристально в глаза друг другу — и заржали обе, громко, срываясь на скулеж, падая головой на стол и утирая слезы.

Прекрасно выспавшись на огромной, одушевленной каким-то ритмом кровати, Буба, не в силах пройти мимо, заглянула в кухню. Давешняя Катюша, багровая от жара плиты, приказала ей садиться за стол.

— Велено вас накормить.

— А Гульнара…

— Гульнара Файзуловна уехали до вечера, Григорий Ефимыч спят или что не знаю! — отрапортовала Катюша. — А вас велено кормить.

Селедочка (как бы не рыба даже, а присоленное тающее суфле) с молодой картошкой, пестрой от укропа и базилика. Густая солянка из осетрины с оливками разных сортов. Утка, шпигованная антоновкой, с моченой брусникой. Горячий вишневый пирог с шоколадным мороженым. Дыня. Из батареи бутылок, выстроенных на столе, Буба выбрала, что попроще: к селедке и солянке водки «Белуга», к дальнейшему — просто «Саперави», зато настоящее, Самтрест, из советских еще погребов.

Когда поднималась, изнуренная, от стола, вошел молодой мужик, по всему видать, из нахлебников с первого этажа — футболка поверх фланелевой рубашки (поперек груди — слоган «Two bear or not two bear»), ватные какие-то штаны, заправленные в обрезанные валенки, косичка.

— Здрасьте, Нина. Не узнаете? Я Костя. Костян.

Да как же его узнать. Прыщавый, бледненький, поганка поганкой, мокрец со всеми входящими-исходящими его элитарного вуза — трава и иная дурь, грибы, алкоголь, угоны с последующим битьем чужих машин, долги, воровство у родителей и прочие прелести — прямо-таки искупался в кипятке, молоке, грянулся оземь и обернулся отличным, за тридцать, чуваком с походкой и лицом Де Ниро — тяжелая челюсть, зубастая улыбка плюс ямочка на подбородке. Тонкие очки.

— А я вас сразу узнал, как вы с мамой из машины вышли. Вы не изменились… Нина…

Костян, горе семьи, певец советского архитектурного фрейдизма, — оглядывал Бубу ясными наглыми глазами, как ровесницу.

И Нина как-то не решилась отказаться (да и смысл? так и так делать нечего), когда Костян предложил прокатиться по Москве.

— Вы же сколько не были?

Нина блаженно гнездилась в нежном облаке шубы, откинувшись на удобное сидение в теплом просторном салоне, пропитанном запахом богатства — хорошей кожи, трубочного табака, дорогого мужского парфюма.

— Твоя?

— А? — не понял Костя.

— Машина, говорю, твоя? Шикарная…

— Мамулька подкинула. На тридцатник.

— Ох. Тебе уже тридцать?

— Тридцать четыре. А вам? Нет, стойте, я сам. Мне значит, было двенадцать, когда отец… ну да. А вы были самая молоденькая…

Костя повернулся к ней всем корпусом, снял руки с руля и развел ладони на небольшое расстояние.

— Вот такая. Мы с Мишкой вас звали Колдунчик.

О, как она забыла! Колдунчик! Засмеялась.

— Короче, мы с Мишкой все удивлялись, что Колдунчик такой маленький, как девочка, а вышла замуж. А уж когда папа… (Буба, поджав губы, похлопала его по колену.) Вам уже было тогда нормально. Примерно, как мне сейчас… Выходит, вам сейчас — пятьдесят четыре-пять-шесть?

— На дорогу смотри, арифметик.

— Мы с Мишкой оба были в вас влюблены, ага. И вот когда вы нас так кинули и вышли замуж… это была такая, ну… знаете… детская травма. И на этом детство для меня кончилось.

— А у Мишки? — Буба усмехнулась, но, поглядев на грустный профиль слева от себя, даже немного Костю пожалела. Хотя прекрасно знала этот тип из разряда «все, что шевелится». Ошибалась, кстати, и довольно бездарным образом.

Пока ехали с Гулей из аэропорта, полусонная Буба не сосканировала изменений. А между тем, даже за эти три года, что марокканцы двигали мебель им с Данилой по мозгам, иные участки столицы сделались неузнаваемыми. Тверская от Охотного до Белорусской запузырилась зеркальными эркерами пятизвездочных отелей. Манекены, элегантные, как леди Ди, и стильные, как Евгений Евтушенко, — источали холодное презрение с витрин дизайнерских бутиков и сетевых магазинов, где давно уже никто и не говорил по-русски. Площадь Белорусского вокзала (Тверской заставы!) ощетинилась прозрачными конусами пентхаусов. Растяжки поперек улиц непристойно предлагали апартаменты: час — 800 рублей, ночь — 3000. Когда свернули с Лесной на Новослободскую, Буба, подобно андерсеновской сиротке, прямо рот разинула от жирной разнузданности тортов-высоток в фисташково-розовой гамме.

— Это что, жилые дома?

— Нехило, да? Вот поэтому я, Нин, ушел из бизнеса. Шесть лет меня учили, Мельников-пельменников, Щусев-фуюсев… Чтоб я, нежный цветик, вот это мыло клепал, прикинь?

Нина втайне усмехнулась неожиданному «ты», чего, похоже, сам Костя не заметил. А может — сделал вид. Так, мол, сорвалось.

Среди купеческой выпечки свадебного новья серо-бурой буханкой прочно и хмуро укоренился старый Бубин дом — когда-то самый крупный и мощный на районе, с конструктивистскими лоджиями, с барельефами технического звена тридцатых — грудастых мужчин и женщин, вооруженных циркулями, рейсшинами, но и отбойными молотками.

Нина не знала своих жильцов, все переговоры перед отъездом вел Данила — как осуществлял вообще все внешние связи. При щенячьем жизнелюбии и озорстве среди своих — Буба испытывала болезненный ступор, граничащий со слабоумием, попадая в чужие стены, в разного рода казенные присутствия — жилконторы, паспортные столы, собесы; в израильском посольстве при оформлении гражданства натурально хлопнулась в обморок. Ребенок с синдромом Дауна осилил бы процедуру сдачи квартиры с большим успехом, чем Нина Бубенцова, 56-летняя мать троих детей.